Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова
— Уж и посидеть близко с тобой нельзя, — промурлыкала Тонка. — Ужасно люблю молодых людей, которые интересуются стихами. Лена! — громко крикнула она на всю комнату. — Правда Василий похож на Сергея Есенина?
Она близко заглянула ему в лицо.
— Ну тебя. Отвяжись! — сердито прогудел Додонов.
— До чего стишки у него хорошие! У Есенина, говорю…
— Панихида твой Есенин, — сказал Васька, решительно встав со скамьи и сворачивая цыгарку.
— У него, кроме Маяковского, никого нет, — крикнула Ксенка, засмеявшись.
Васька опустился на корточки перед печкой и, пуская дым в приоткрытую дверцу, сказал:
— Ясное дело — против Маяковского никого нет.
— Прочти, Вася!
— Прочитай «Хорошо»!
— Про Ленина! — наперебой выкрикивали в комнате.
— А ну, Василий, — пригласил Степан.
— Пожалуйста, Додонов, — попросила Лена.
Это повторялось чуть ли не каждый вечер.
Маяковский был Васькиной страстью. Декламировал он с любовью и восхищением, выговаривая остро отточенные фразы. Других поэтов не признавал, прозу тоже читал неохотно.
Став посреди комнаты, Васька звучным басом прочел отрывок из поэмы «Хорошо».
Степан восхищенно закрутил головой, и натужный смех, как бой в старых, испорченных часах прорвался сквозь хрип и сипение из его груди.
— От ить, какой человечище! Шагал по земле, как полный хозяин. Улица, грит, моя, дома — мои, мои депутаты… Ах-х-х, ловко!
— Ребята! — крикнула Луша и заблестела глазами. — А ведь правда так бывает? Идешь — и все тебе хорошо. И то, что снег лежит на улице, и то, что воздух кругом… и небо, и… все!
— Ведь правда? Правда? — схватила ее Лена за руку.
— Вася, дай, слышь, почитать, — дергал Ваську за рукав Сенька Сыров.
— У него выпросишь, — обиженно протянула Ксена.
Разошлись с шумом и смехом, и некоторое время в морозном воздухе перекликались их молодые, звонкие голоса.
Лена быстро сбежала с невысокого крылечка и почти столкнулась с Рожновым. Он шел, заложив руки в карманы пальто, и, увидев Лену, сразу остановился.
В этот вечер, закончив переписывать начисто свою «Памятку», он долго листал «Войну и мир» — листал, а не читал, так как все время было ощущение, что он куда-то опоздает. Наконец, уверил себя, что нужно пойти в контору колхоза, кстати, он будет проходить мимо избы-читальни и… там, наверное, собрались все слушать сводку. Сейчас же среди «всех» он увидел ярко только одну, с нежным овалом удивительно белого лица, с длинными пушистыми ресницами и огромными черными «очами» — так, кажется, говорят у них на Украине?
Все чаще вставал перед ним образ этой молодой женщины. Он видел ее на работе, когда она озабоченно, со смешной старательностью хлопотала у веялки, или носила тяжести, чуть запыхавшись и раскрасневшись; до него доносился ее веселый смех, и однажды он слышал, как она пела украинские песни, протяжные, грустные, видно, тосковала по своей Украине…
Она не сдавалась, эта черноглазая. У нее отняли дом, привычный труд, приехала она в одних босоножках, легком осеннем пальтишке, с тоской об ушедшем муже и с первого же дня взялась за работу. Кажется, она сделала это не очень охотно, усмехнулся Максим Захарович, вспомнив нетерпеливые и небрежные движения Лены в первый день, когда он ее увидел за подчисткой тока. Рожнов вышел из дому и у избы-читальни чуть не столкнулся с Леной.
— Добрый вечер.
Лена ответила на приветствие Рожнова и отступила немного в сторону. Сердце так сильно забилось, что ей показалось, он может услышать.
Обменялись незначительными фразами.
«Отчего я так волнуюсь?» — подумала Лена. «Сейчас нужно попрощаться и уйти».
Но вместо этого они оба одновременно повернули в одну и ту же сторону, совсем не туда, куда нужно было итти Лене, и не к конторе колхоза, куда так спешил Рожнов. Они вышли к колхозным амбарам, стоявшим за пределами улицы, потом оказались у реки, потом опять у амбаров. Было морозно и темно, и поэтому Максим Захарович поддерживал Лену под руку, а его теплые рукавицы опять грели ее руки.
Они рассказывали друг другу о своей жизни и было немножко досадно и больно, что каждый из них прошел уже такой значительный жизненный путь, не подозревая о существовании другого.
Прощаясь, он опять слегка пожал ей руку и как бы в задумчивости задержал ее в своей. И Лена почувствовала, как что-то большое, радостное и в то же время волнующее мучительной неопределенностью входит в ее жизнь.
VII
Утром седьмого ноября приемник поставили в открытом окне избы-читальни. Задолго до того часа, когда должен был начаться парад в Москве, возле избы-читальни собралась вся деревня. Было морозно. Недавно выпавший снег успел уже покрыться тонкой, хрупкой корочкой. Ребятишкам нравилось крошить эту корочку, и они, ухая, пропарывали валенками сугробы, проваливаясь по пояс.
День седьмого ноября, впервые за все годы, михайловцы решили сделать рабочим днем, поэтому все пришли в рабочей одежде, чтобы, прослушав сообщение из Москвы разу отправиться по своим местам. Несмотря на это, у людей был какой-то особенно праздничный, торжественный вид. В толпе шел сдержанный, приглушенный гул, всем хотелось что-нибудь сказать по поводу событий, услышать мнение другого, вылить в словах становившееся невыносимым взволнованное и трепетное ожидание. Но вот включили приемник, и лица всех огорченно вытянулись. Послышались треск, хрипение, прерывистый писк и бормотанье, бормотанье без конца, перемежаемое изредка непонятными восклицаниями, потом раздалось ровное басовитое гудение. Неужели так ничего и не будет слышно? Все видели, как рука шофера Николая, настраивавшего приемник, дрожала на регуляторе. Ничего не было слышно, кроме гудения. На глазах у Луши навернулись слезы. Женя, Александра и Лена стояли молча, едва переводя дыхание, упершись взглядом в коробку приемника. Гудение внезапно оборвалось, и наступила полная тишина. Одной грудью, тихо ахнула толпа.
— Испортился! — звенящей болью прозвучал голос Фроси Чичёриной.
— Тише! Не испортился. Тише! — нетерпеливо крикнул Николай.
И вдруг совершенно отчетливо, громко, раздался уверенный, спокойный голос:
«Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, командиры и политработники, рабочие и работницы, колхозники и колхозницы…».
— Колхозницы… — повторила шепотом Луша.
«…От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую вас и поздравляю с 24-ой годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции».
Тишина на улице была такой нерушимой, что слышно было как где-то сорвалась, слабо звякнув, сосулька и мягко упала в снег.
Внезапно звонкий, детский голос деловито спросил:
— Бабонька, это Сталин говорит?
— Тише ты! — шепнула мальцу старуха.
Многие уже не раз слушали Иосифа Виссарионовича и сразу узнали его голос. Это был он. Он в Москве, он опять говорит с народом, и теперь, как и всегда, будет так, как он сказал.
