Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

он не спешил вызывать к себе, ссылаясь на то, что у них на шахте нет жилья. А примерно через год ей пришло письмо якобы от друга Лозуна из Кузбасса. В нем была горестная весть. Неизвестный «друг» сообщал, что Лозун погиб в шахте во время катастрофы. В письме подробно рассказывалось о похоронах, к нему была приложена справка шахтного комитета. Так Светлана стала вдовой. Вскоре строительство шахты было закончено и она перевелась в другой трест.　

Лозун цинично признался Титенко, что он не создан для супружеской жизни, что ему «больше месяца не нравилась ни одна женщина». Но на очной ставке со Светланой он вдруг воскликнул: «Светочка, прости!».　

Я листал и листал дело, и его страницы жгли мне пальцы. Единственным утешением оставалось, что к Лозуну применят закон, предусматривающий высшую меру наказания. Этому уроду не было места среди людей. Титенко подсчитал, что после окончания техникума и до совершения преступления Лозун работал в тринадцати местах.　

Я удивился, почему раньше не раскусили этого мерзавца, почему не призвали его к ответу. Может быть, и удалось бы столкнуть его с преступного пути. Я убежден, что нет ничего сильнее и влиятельнее, чем слова людей — сила коллектива.　

* * *

На скамье подсудимых Ксюшкин, отец шестерых детей; тот Ксюшкин, о котором шла речь во время моего отчетного доклада на шахте «Наклонная». Он обвинялся по статье второй Указа от четвертого июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества». Используя то обстоятельство, что Ксюшкин являлся возчиком, он систематически в течение двух месяцев похищал со склада стройматериалов кирпич, и при обыске у него на дому обнаружено 460 штук кирпича — так говорилось в обвинительном заключении. Признавал это и Ксюшкин, он только дополнил, что «хотел переложить трубу» в своей квартире: старая не годилась, дымила. Сомнений не было: Ксюшкин — вор. А между тем на вора он походил меньше всего. Пребывание под стражей не сгладило его внешнего вида. У него было обветренное лицо, темные руки с огрубевшими мозолями и широкая спина под сатиновой рубахой. Незрячий левый глаз объяснял, почему он при таком довольно крепком сложении работал возчиком. Я смотрел на подсудимого и не мог отделаться от мысли, что за стенкой, на противоположной стороне от отца, сидят пятеро притихших его дочерей, от трех до пятнадцати лет; сын находился в зале (ему исполнилось восемнадцать). Что станет с ними, если отнять у них отца хотя бы на время? И можно ли его отнимать? Указ, по которому обвиняется Ксюшкин, предусматривает не ниже десяти лет лишения свободы. И он применяется неуклонно, без скидок.　

«Вор, расхищающий народное добро, есть тот же шпион и предатель, если не хуже», — процитировал Кретов.　

В зале ахнули, когда он потребовал от суда назначить Ксюшкину пять лет лишения свободы: «здесь налицо повторное, квалифицированное хищение». При этом прокурор оговорился, что он учитывает «содеянное подсудимым и его личность», потому и просит наполовину меньше, чем в санкции статьи второй указа.　

Я объявил внеочередной перерыв, и суд вышел из зала.　

Все молчали. Никто не глядел друг на друга: почему-то было стыдно. Наконец Кретов, будто извиняясь, пробурчал:　

— Не мне же это надо. Накажем одного, другим неповадно будет.　

Опять замолчали. Потом народный заседатель Валентина Ивановна, пожилая женщина, сказала:　

— Можно по-разному наказать: по справедливости либо…　

— Вот-вот, по-справедливости, — перебил ее Кретов скороговоркой. — Стало быть, по закону. А он суров и не дает нам права делать скидки.　

— Правильно, товарищ прокурор, нечего с ворами возиться, — поддержал Кретова другой народный заседатель, бухгалтер из техснаба треста.　

— А с детьми Ксюшкина кто же будет возиться? — строго спросила бухгалтера Валентина Ивановна.　

— Младших можно определить в детдом, а старшие с матерью проживут.　

— Вы на детей, товарищ народный заседатель, смотрите, как на косточки на счетах: одну — туда, другую — сюда.　

На помощь бухгалтеру пришел Кретов:　

— По-вашему, Валентина Ивановна, преступников надо миловать. Так?　

— Преступники бывают разные, есть такие, что и снисхождения заслуживают.　

— Вот-вот… По-вашему, и Ксюшкин заслуживает?　

Тут вмешался я и сказал Кретову, что он не вправе спрашивать мнение народного заседателя перед разрешением уголовного дела. Кретов обиделся, заявил, что он никому не позволит выгораживать расхитителей.　

В зале восстановился порядок, но гнетущая тишина была хуже беспорядка. Прокурора слушали очень внимательно, словно хотели понять, почему Ксюшкину полагалось пять лет.　

Потом выступил общественный защитник Панас Юхимович. Он согласился с Кретовым: расхитителей социалистической собственности, подрывающих основы нашего государственного строя, надо привлекать к суровому наказанию. Но нельзя смешивать настоящих расхитителей и мелких воришек, нельзя закрывать глаза на личность… Панас Юхимович говорил метко и остро. Он не упустил случая сказать о суде буржуазном, где украдешь железную дорогу — сенатором станешь, а за кусок хлеба посадят в тюрьму. Другое дело в социалистической стране. Крупным расхитителям у нас нет никакой пощады. Но кирпичи? Да еще когда холодно? Ксюшкин инвалид, мало зарабатывал, а семья у него — дай бог каждому. И чтобы не было холодно… украл. Все люди осудили его, в первую очередь — он себя. Спора нет: надо наказать Ксюшкина. Но справедливо. Прокурор говорил, что закон суров. Правильно. Он только забыл сказать, что советский закон самый гуманный и позволяет судьям избрать любое наказание. Тут Панас Юхимович сослался на письмо руководства шахты «Наклонная», в котором оно ходатайствовало не лишать свободы Ксюшкина и попросило суд избрать Ксюшкину условную меру наказания.　

В зале люди оживились, повеселели. В последнем слове подсудимый, опустив голову и переминаясь с ноги на ногу, сказал:　

— Виноватый я, граждане-товарищи… Но прошу смягчения, детишки ведь у меня… — он смахнул слезу, выкатившуюся из незрячего глаза, и грузно сел.　

Через полтора часа я огласил приговор: три года лишения свободы условно с испытательным сроком в пять лет.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

В народный суд поступает много писем. Новые письма, новые заботы… Каждый день у меня на столе пухлая, пообтертая папка, в которой один к одному сложены исписанные листы бумаги с приколотыми конвертами. Сегодня папка была тощей и я думал быстренько с ней разделаться. Но на первом же письме застрял. «Уважаемый товарищ народный судья! Всесоюзный розыск сообщил мне адрес работы моего мужа Плетня Григория Остаповича…» Мне сразу как-то не поверилось, что это тот Плетень. Мало того, что он отравил жизнь сестрам, так он еще и беглый отец! Исполнительный лист, приложенный к письму, не оставлял на этот счет сомнений: двадцать пять процентов из заработка должен был платить Плетень