Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

— Вот то-то и оно, что нет… — хитро ухмыльнулся Колупаев. — Так и на вас, гражданин судья, могут сказать…　

— Сейчас речь не обо мне, — сердито перебил я. — И если вы, Колупаев, добровольно не вернете деньги Ляшенко, вами займутся следственные органы.　

— Там будет видно, кто кем займется, — угрожающе произнес Колупаев, вскакивая с кресла; он быстро пошел к двери, но вернулся за своей шапкой с кожаным верхом, забытой на столе. — Мой совет вам, значит, такой: не поднимайте шума…　

Но я все-таки не послушался Колупаева. В тот же день я позвонил Кретову, рассказал об этом случае. Кретов, по-видимому, не спешил с проверкой. А Колупаев не дремал и настрочил на меня жалобу в областной суд. О чем он писал, я не знал, но догадывался, что это была какая-то клевета на меня…　

Клюганова ходила в прокуратуру, куда вызвали Колупаева, и беседовала с ним. Побывала она и в горкоме у Ткачева. Уезжая, сказала:　

— Ждите приглашения…　

«На ковер», — подумал я. Так шутя говорят, когда вызывает к себе председатель областного суда. Я не понимал, за что меня должны вызывать, а на мой вопрос Клюганова не ответила и многозначительно промолчала. И все же с нетерпением ожидал поездки в областной центр: ведь она сулила встречу с Полиной…　

…Небольшой автобус часто вздрагивал на выбоинах. Я сидел позади шофера и вместе с ним следил за дорогой. Вот она стала ровней, и шоссе бежит навстречу, словно бетонная полоса на взлете. Казалось, что по сторонам не степь, которую вычернили тракторы, а широкий простор аэродрома. На горизонте рисуется синеватый ориентир, напоминающий красавца-тополя, точь-в-точь как тот, что вывел меня в первый самостоятельный полет.　

Вдруг автобус подбросило. «Взлет не состоялся», — невольно подумал я и вновь вспомнил Клюганову.　

Вот тебе и молоденькая ревизорша, а выудила столько ошибок и недостатков, что сразу — «на ковер». Видно, что-то серьезное… Конечно, занимаюсь не тем, чем нужно: завел учет — сколько лиц привлечено, за какие преступления, как они наказаны. А оказывается, ничего этого не следует делать: в книгах и реестрах имеются все эти сведения. Мне же необходимо анализировать судимость. Клюганова предложила изучить дела о хулиганстве. Этих дел рассмотрено больше всего, а почему? Что нужно предпринять, чтобы хулиганов в городе поубавилось? Или вот… Суд наказал преступников. А как быть с теми, кто способствовал преступлению? По головке их гладить, что ли? Тут ни в коем случае нельзя молчать. Таких людей — на суд общественности, пусть о них знают и на работе, и дома. Когда вот так рассуждаешь — все это звучит довольно убедительно. Но как оно получится на самом деле? Я ведь по-настоящему еще не занимался предупреждением преступности. Одним словом, хвалить меня «на ковре» не станут…　

* * *

На тихой улице, куда не долетал грохот грузовых машин и трамваев, в новом здании с массивными колоннами разместился областной суд. Я поднялся на второй этаж и зашел в приемную. Секретарь сказала, что председатель у себя и ждет меня.　

И вот я стою на ковре, обыкновенном вытоптанном, сохранившем только по краям свои черные и красные цвета. За столом председатель областного суда Подопригора. В кабинете темновато. Из-за толстых стекол очков я не вижу его глаз, но со всей уверенностью жду от этого грузного человека неизбежного разноса по всем правилам. Подопригора ровным густым голосом, в котором не слышится ни злости, ни доброты, пригласил меня сесть. И сразу пошла речь о моих взаимоотношениях с «местными органами». У Подопригоры были факты, собранные девушкой-ревизором, он излагал их монотонно и долго. Из них вытекало, что я не планирую своей работы, не вникаю в жизнь района, замкнулся в узком кругу судебных дел. В результате — неправильный приговор по делу Рыбина, который отменен областным судом. Я попытался оправдаться.　

— Не возражать вам надо, товарищ Осокин, а признавать свои ошибки и в дальнейшем не допускать их. Сколько вы сделали отчетных докладов? Ни одного. Сколько лекций прочитали? Очень мало.　

— Но у меня на все это не остается времени, я с утра до вечера…　

— Погодите, — приподнял руку Подопригора. — Найдем время. — И продолжал свое: — Работаете вы сравнительно немного и уже допустили серьезный брак, — он обеими руками поправил очки и продолжал наставлять: — Для народного судьи связь с общественностью крайне необходима. Тот, кто потерял эту связь, уже не может судить. Вот, помню, когда я работал в министерстве, был у нас неплохой судья, на первый взгляд, но по истечении полномочий его больше не рекомендовали, — и Подопригора рассказал о неизвестном мне судье, который начал вроде моего. — Вот вы коснулись наших недостатков. Учтем. Но в первую очередь необходимо обнаружить свои, — он снял очки и начал их протирать носовым платком. Глаза у него оказались большими, и он подслеповато щурил их.　

— Вы, товарищ Осокин, молоды и горячи. И это хорошо.　

Что-то ледяное сломилось во мне и начало таять. Даже стекла его очков больше не раздражали. Я внимательно слушал. И казалось, что говорит отец, у которого большая семья и много забот. А какой отец не хочет добра своим детям? У него не было других желаний, кроме одного: помочь мне. Но как?　

— Побывайте у членов суда, — посоветовал мне Подопригора, — поговорите с ними по душам, они многое подскажут.　

— У меня, наверное, неудачное начало, — не то спросил, не то признался я.　

— Ты неплохо начал, Михаил Тарасович, — назвал он впервые меня по имени-отчеству. — Только побольше бывай среди людей.　

Выйдя в длинный коридор, я повторил не без удовольствия:　

— Ты хорошо начал.　

О деле Колупаева председатель не обмолвился ни словом, перестал думать о нем и я.　

* * *

Стремительно вбежав на третий этаж, я постучался в знакомую дверь. Никто не ответил. «Неужели нет Полины?» — забеспокоился я и еще раз постучал. В средней комнате открылась дверь, показался высокий парень в очках. Оглядев меня, он коротко сказал:　

— Там никого нет.　

Я облокотился на перила лестницы и задумался: как дальше быть? Где же искать Полину? Наверное, гулять пошла, не сидеть же ей в четырех стенах в такой тихий весенний вечер… Надо было как-то предупредить раньше о своем приезде, что теперь делать?　

Перед общежитием был небольшой скверик, разделенный надвое асфальтной дорожкой. В скверике на скамейках сидели парни и девушки. Слышались разговоры, смех. Я достал папиросу, закурил и не спеша обошел садик. На улице зажигались огни. Полины не было. Мне стало грустно. Грустно оттого, что был совсем один в этот ласковый