Судьбы и судьи - Иосиф Бенефатьевич Левицкий
— Серьезно отстал? — спросил я, не веря.
— Шутя, бывают ведь такие случаи?
— Бывают, — согласился я. — Но за это Ангелина по головке не погладит.
— А, ладно, — махнул рукой Клим, — сама доедет, а там от вокзала до дома — рукой подать, ты же знаешь…
— Еще бы не знать, — согласился я. — Твои старики встретили меня, как родного сына. Кстати, как их здоровье?
— Отец чувствует себя хорошо, по-прежнему работает на машзаводе, а у матери со здоровьем неладно.
— Почему бы тебе, Клим, не жить с ними?
— Ангелина возражает, говорит, хочу сама быть хозяйкой…
Дело мы закончили быстро, приговор подсудимый выслушал спокойно, но в заключение объявил:
— Через три года буду дома.
Что ж, существующий порядок освобождения по зачетам рабочих дней давал ему такую возможность.
* * *
Официантка принесла закуску, водку в графине, и мы остались одни. У меня было такое чувство, будто я нахожусь в летней столовой после удачного боевого вылета, будто кругом друзья, а за окном надрываются на полных оборотах моторы… Мы вспоминали тех, кто остался в авиации, и тех, кто ушел в гражданку, и тех, кто… О них мы говорили больше всего. Память боевых друзей священна.
В полку много изменилось, пришли молодые летчики, а на вооружении появились самолеты, о которых я и понятия не имел. Скорость, вооружение, маневренность — все для меня казалось непостижимым.
— Быстрее звука! — воскликнул я. — Это здорово! — и не мог скрыть зависти. «Почему другие летают, а я нет…» Как так случилось, что летчик стал судьей? Я зажал голову руками, смял и спутал жесткие волосы. Клим осторожно кашлял в кулак, пытаясь меня успокоить.
— Летчик — дело сезонное: забарахлил организм — и меняй квалификацию.
Вроде бывает что-то постоянное. Даже право сидеть в судейском удобном кресле ограничено твердым сроком. Впрочем, Клим мог этого и не знать. Он всегда ставил отдельно профессию летчика: она для немногих, для избранных… А теперь вот и сам остался за чертой, которую можно перешагнуть только один раз, и уже считает, что все это было временным.
— Ты, Миша, уверенно лег на курс. Так что… — Клим запнулся.
— Именно что?
— Да понимаешь?.. Твой курс точно выведет тебя на пенсию по старости…
— Ты по-прежнему все шутишь, Клим…
— А что еще мне остается? Ну, хорошо, не буду! — Клим невесело улыбнулся. — В авиации нечего делать с дырявыми баками, — он поднял стакан с водкой. — Выпьем?
— Ты можешь, а мне довольно, — отказался я, чувствуя себя основательно захмелевшим. — А насчет курса, Клим, у меня еще не все в порядке. Рыскаю я, как в свой первый самостоятельный вылет.
— Ну? — удивился Клим. — А мне сегодня показалось, что ты этому «культурному» подбирателю ключей толково разъяснил: десять лет… При чем тут рысканье? Это же точная работа.
— Отмерить наказание — это еще не все. Важнее другое: как из вора сделать человека. Но и это еще не все: как добиться, чтобы вообще воров не было?
— И вечно ты, Михаил, ищешь чего-то. Ты свою работу сделал правильно?
— Правильно.
— Ну и порядок в авиации.
Клим умел найти конец трудным мыслям. Ему помогали в этом веселый нрав и доверчивость. Особенно последнее. Он на все смотрел, как на параграфы военного устава, точное исполнение которых решает боевую задачу. А всегда ли решает? Так вопрос Клим не ставил — он доверял.
Стемнело. Мы шли не спеша по ярко освещенному городу. И не надо было с тревогой всматриваться в синеватое небо. Нет, так мы не прогуливались ни по затемненным улицам, ни по мягкой траве аэродрома. Мы вечно спешили, нас всегда ждали самолеты, самолеты… А сегодня все иначе. Мы все шли и шли, каждый думая о своем.
Пригородный поезд уже стоял. Люди спешили, толкая нас. А мы не сходили с места и больше молчали. Вот объявили, что до отправления осталось пять минут. Клим, кашлянув в кулак, сказал:
— Насчет работы по торговой части — не надо, Миша. Какой из меня торговец?
— Но где-то надо тебе определиться?
— Я немного слесарничал до авиации, и дело это мне нравится.
— Клим, дружище, все будет сделано! Считай, что ты уже работаешь слесарем на нашей шахте.
Поезд дал последний гудок. Клим радостно потряс мне руку и прыгнул на ступеньку.
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Ко мне в кабинет вошла молоденькая девушка и сказала, что она ревизор из областного суда. Ее румяные с ямочками щеки и вздернутый носик никак не вязались с понятием о ее должности. Я представлял ревизора совсем другим: суровый взгляд, сухое лицо, — и недоверчиво переспросил:
— Как вы сказали?
Вместо ответа она протянула мне удостоверение члена областного суда, ныне ревизора Клюгановой. Я сомневался: сможет ли эта девушка разобраться в большой работе, которая ведется в народном суде? Но Клюганова, видимо, уже сталкивалась с подобным недоверием и, спокойно усевшись на стул, сказала:
— Я окончила юридический институт, членом областного суда состою второй год.
Клюганова говорила, что приехала оказать мне помощь как молодому судье. Но фактически она делала проверку. Читала дела, что-то записывала в блокнот, выясняла подробности. Когда она поинтересовалась делом Колупаева, я догадался, что ее приезд связан, в первую очередь, именно с этим делом.
Недели две назад меня встретил Андрей Ляшенко.
— Ты дело моего отца разбирал, — сказал он.
Я удивился. Такого дела у меня не было. Но Андрей внес ясность. Когда началось строительство комсомольской шахты, он уступил свою комнату в доме отца молодым рабочим из Винницкой области, а сам перешел в общежитие. Но Колупаев уговорил отца заключить договор с шахтой, тот согласился, не сказав об этом Андрею, и преспокойно получал за комнату триста рублей в месяц. Если бы не сестренка, Андрей так ничего бы, наверное, и не узнал.
— А папа в суде дело проиграл, — похвалилась она брату, когда он однажды пришел домой в выходной.
И все выяснилось. Отец и сын крепко поговорили, но пришли к соглашению, что шахта будет платить за комнату арендную плату, которую взыскал суд. И еще узнал Андрей о том, что Колупаев на расходы по ведению дела взял у отца двести рублей.
Я вызвал Колупаева в суд.
— Ни о каких деньгах ничего не знаю и не ведаю, — спокойно все отрицал он.
— Но ведь Ляшенко говорит, что дал вам двести рублей, — напомнил я.
— А кто видел?
— Сведений
