Дом без соседей - Геннадий Борисович Пациенко
— Ты шашку в стрехе не находил? — спросил я, предчувствуя, что судьба Тришкиного подарка давно решилась.
— Шашку?
— Да.
— Толовую?
— Нет же, кавалерийскую! Ну, саблю, что ли…
Отец распрямился, положив поверх туши нож, неторопливо вытер соломой руки и тронул затем кончики рыжих усов:
— Саблю твою, сын, переделали мы.
— Как?
— Ну, мужики тут сообща порешили, когда хлев крыли. Хороший стружок получился, почти не лежит дома. Хвалят его, не нахвалятся.
— Этот?
— Он и есть.
Отец окончательно подтвердил мое предположение. Спрашивал я скорее на всякий случай. Ни для меня, ни для Гришки, ни для других шашка больше не существовала. Никогда отныне не быть ей оружием. Невозвратно разрушилось и погибло прежнее мое счастье, о котором, если откровенно признаться, я сейчас и не сожалел: стружком мог пользоваться каждый без особых секретов и лишней сноровки, а шашку, как военное оружие, приходилось прятать, скрывать.
Мне не хотелось дольше горевать, досадовать, таить обиду.
— Попробуем скрести стружком, — предложил я.
— Смекалистый ты стал в ремесленном, — заметил отец не без удовлетворения.
Я немного смутился.
— В кузнице делали ее. Вначале калили, после гнули, расплющивали, так вот получилась скобелка, — отец не переставал работать.
Я лил из ведра на кабанью шкуру горячую воду.
— И долго возились?
— Больше советовались да рассуждали, чтобы не испортить. Редкая больно вещь. Поначалу бабы пользовались твоей саблей. Рубили на деревне по очереди капусту. Потом мужики отобрали у них — на стружок…
Тем временем туша после скобления глянцевито заблестела.
Ловкий же инструмент сделали мужики, ничего не скажешь! Нашли скобелке еще одно применение.
Жалел я, что не слышал мужицкого разговора, той редкой беседы, которую вели в кузне мужчины, пока ковали: было им что вспомнить, рассказать друг другу. И не стоило огорчаться, что не научился я рубить шашкой: сколько бы извел кустарника, покалечил деревьев. И чего ради? А перед Гришкой как-нибудь оправдаюсь…
Через несколько дней я отправился в соседнюю деревню. Захотелось мне еще раз пройти той дорогой, которой возвращался я летом с шашкой.
Еще издали, с макушки пригорка, узрел я, что на месте многих домов темнели только фундаменты, что дом Гришкин снесен: уехали люди на целинные земли, а с ними и Гришка с матерью, как и обещал.
В одиночестве постоял я среди обезлюдевших зимних полей, простился с деревней друга и заторопился в город, увозя память о кавалерийской шашке.
ГДЕ ЖЕ Я ЕГО ВИДЕЛ?
I
— Ну как бы, старина, тут поджениться? Для трамплина. А то сопьюсь в своей тмутаракани, — говорил он в ночи в невыносимо накуренной комнате Никиты Пасечникова. — У тебя никого на примете нет?
Он ходил по комнате и непрерывно курил. А Никита скучал и зевал — утром ждала работа. Мирошник несмолкаемо рисовал картины столичного житья. Полуюжный говорок усиливал дремоту, и хотелось, чтобы товарищу повезло…
— Вместе будем. Рядом, как на заставе…
В сознании Никиты обволакивающим туманом оседали слова: «братство», «помощь», но чаще армейское — «взаимовыручка». От разговоров приезжего сослуживца хотелось закрыть глаза, заткнуть уши, проветрить комнату, но сил встать не было. Сон отключил Никиту. Ровно бы проспал он годы с того разговора. Казалось, до сих пор продолжалась беседа и длился заодно сон, не стряхнутый Никитой той давней осенней ночью…
* * *
Много лет не покидало Никиту желание съездить в памятные с детства места. Теперь задуманное почти сбывалось: Олег Мирошник купил машину и, узнав про озера в его краях, предложил поехать порыбачить.
Никита радостно согласился.
Но, увидев перед дорогой третьего их попутчика, прежде незнакомого ему Глеба Остроумова, Олег почему-то занервничал, замкнулся и раскуривал сигарету за сигаретой…
— Держи, Кардан, — покровительственно произнес он любимое выражение, протягивая Глебу руку.
Никите поведение Олега показалось капризом: не брать без надобности лишнего пассажира. А не пригласить соседа Никита не мог; как-никак в одном доме жили, и не раз обещал Никита показать Глебу Остроумову из научного института полусеверную свою родину.
Поутру выехали на шоссе Москва — Минск. Легкое головокружение охватило Никиту, как только вдохнул он ветер летних просторов. С асфальтированных бугристых холмов к горизонту потянулись встречные дали с кое-где уцелевшими лесными безбрежьями. Тихо по сторонам дороги колосилась рожь, и оживала при виде ее душа.
Ехал Никита, конечно, не на собственных «Жигулях», но тем не менее твердо верил, что уговорит отыскать места и деревню с единственной, длинной-предлинной улицей, когда-то жившими на ней военными беженцами и рядом соседствующими журавлями. Иначе и ехать бы незачем.
Сидел за рулем Олег Мирошник, прозванный на заводе Олегом-карданом, осанисто, с видимой уверенностью и, пожалуй, даже с превосходством: в городке, откуда был родом он, человека с машиной чтили особенно.
Через несколько часов дороги Глеб Остроумов заметил:
— Между прочим, лица в здешних краях другие. Горюшка хлебнули, видать.
От лиц незнакомых людей веяло чем-то близким, простым, бесхитростным и открытым. Из придорожных сельских магазинов женщины несли в сетках через плечо буханки свежего хлеба — знакомая Никите картина, нисколько не удивлявшая в отличие от выросшего в Москве Глеба Остроумова, В городах, знал Никита, привыкаешь к обеспеченности, здесь же и хлеб еще привозился нерегулярно.
Олег-кардан то и дело поругивал обгонявших водителей, покусывая пушисто-чернявые, коротко подрезанные с проседью усы. Перед глазами у него бесконечно тянулась асфальтированная полоса не московской дороги. Почти не умолкая, Мирошник матерился. Больше других досталось случайно забредшей на проезжую часть корове и ее хозяйке, оцепенело застывшей с хворостиной в руке от услышанного матюка из пронесшейся мимо машины. Ругал он и дорожных мастеров, особенно в той части, где дорога была свежо подправлена, кем-то старательно отремонтирована. Здесь из-под колес несущихся встречь и обочь машин вылетали галечник и застывшая россыпь асфальта, упруго секшие по днищу и новому кузову, окончательно выводя из себя водителя.
— Да что ты волнуешься из-за каких-то царапин? В космосе и там они есть, а это же — дорога! — не выдержал Глеб Остроумов. — Баба с коровой, может, одна-то и уцелела в войну из всей деревни. Никита, могло быть такое?
— И еще как, — отвечал с заднего сиденья Никита.
— От царапин ржавчина пойдет. А машина новая! — возразил им Олег-кардан.
Глеб же, чтобы успокоить его, заметил, что в конце концов существует автомобильный сервис.
— Попробовали бы вы хоть раз воспользоваться вашим сервисом, — возразил Олег-кардан, с пристальным прищуром глядя вперед. — Вам лишь бы
