Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков
– Не сомневаюсь! – ответил я, подумав: если реакция Вассермана окажется положительной, я застрелюсь из ружья, как Хемингуэй, – у отца есть старая двухстволка.
Вообще-то, самоубийство – лучший, как теперь говорят, пиар-ход для пропаганды своего творчества, но не многие решаются нажать спусковой крючок, выпить яду или набросить веревку на шею. Велик риск напрасного суицида, ведь человек склонен преувеличивать личный вклад в мировую цивилизацию. Так, наверное, пчела, принося в улей каплю нектара, уверена, что именно она обеспечивает потомство, а заодно и все человечество медом.
Я с отвращением цедил черный кофе, такой водянистый, будто бессовестная буфетчица просто разбавила теплой водой гущу, оставшуюся на дне чашки от прежней порции. Стригунья же с аппетитом запивала эклер рислингом.
– Хорошее вино. Попробуй! Один глоток можно. Ты же не алкоголик, в самом деле, с катушек не слетишь! – О на поднесла свой бокал к моим губам.
– Не-ет! – в ужасе отшатнулся я, доподлинно зная из Большой медицинской энциклопедии, что страшный недуг передается еще и бытовым путем, в том числе через грязную посуду.
И вдруг к нам с бокалом минералки подвалил легкий на помине Кот, одетый в отличие от меня с иголочки: джинсовый пиджак, голубой батник, темно-синие вельветовые брюки и мандариновые ботинки на «манной каше». Оказалось, он сидел в углу под изображением читающего Дон Кихота в компании молодых литературных лоботрясов и давно издали наблюдал за нами.
– Привет! Какая же вы красивая пара, ребята! Я тащусь! Ваше здоровье! – Он чокнулся с Инной, удивленно глянув на мою чашку с кофе. – Ты-то почему не пьешь, дурик?
– Он готовится, ему хвосты сдавать, – объяснила Абросимова. – А сам-то чего на воду перешел?
– Я? Постановление читала? То-то… – с мутился мой друг и умело сменил тему: – Вы-то как сюда попали?
– Мы-то – по билетам.
– Ух ты! И места есть?
– Четвертый ряд.
– Офигеть!
– А ты?
– Мы просочились, как и подобает поэтам.
Про этот отработанный способ проникновения в ЦДЛ, куда можно пройти только по писательским удостоверениям или пригласительным билетам на текущее мероприятие, Колька мне не раз говорил. Комиссия по борьбе, то есть по работе с молодыми литераторами, располагалась в Доме Ростовых на улице Воровского. Миновав бронзового Толстого, сидящего посреди клумбы в тяжелой задумчивости, начинающий автор мог пройти в старинный особняк почти беспрепятственно, предъявив папку с рукописью, принесенной на рецензию. Отзыв неведомые лит.консультанты присылали через месяц, сообщая всегда примерно одно и то же: «Дорогой друг, у вас имеются определенные способности, но вы только в самом начале творческого пути, работайте над собой, читайте классику, пишите и заходите через год…» А через год следовал точно такой же ответ, и так продолжалось долго, десятилетиями, многие молодые успевали за это время поседеть, вырастить детей, дождаться внуков, даже скончаться, так и оставаясь в начале творческого пути и подавая большие надежды.
Хитрость же состояла в том, что из Дома Ростовых в ЦДЛ вел подземный переход, о чем знали только посвященные.
Справа от парадной лестницы имелась почти незаметная дверь, выкрашенная в цвет стены, а за ней крутые ступеньки вниз. Тайный коридор выныривал уже в Доме литераторов прямо возле нижнего буфета. Этим путем и воспользовались юные таланты.
Прозвенел третий звонок. Зал был переполнен, даже на сцене по бокам в несколько рядов теснились стулья, оставляя барду для пения тесный пятачок. Нам с большим трудом удалось выгнать из наших кресел наглых самозванцев, размахивавших липовыми контрамарками. Я оглянулся: балкон, казалось, вот-вот рухнет от набившегося туда народа, включая Котомкина с дружками.
Окуджава парфюмерным голосом пел под гитару часа два:
Тьмою здесь все занавешено,
И тишина, как на дне.
Ваше величество, Женщина,
Да неужели ко мне?
Непонятно как, но пальцы Инны незаметно оказалась в моей ладони. Теперь, дожив до звания «дедушки» и почти достигнув финала половой жизни, я пришел к выводу: по тому, как ведет себя девичья рука, очутившись в твоей пятерне, можно предсказать, как эта женщина будет содрогаться в твоих объятьях, да и вообще, как сложатся ваши будущие отношения, в том числе семейные, если до этого, конечно, дойдет.
По вечерней июньской Москве мы пошли переулками к «Арбатской», из-за Инниных каблуков двигались медленно, часто останавливаясь, а неподалеку от дома со львами сели в тесном скверике под сиреневым кустом с набухшими, светящимися в темноте гроздьями. Стригунья положила мне на плечо голову, всем своим видом давая понять, что не возражает против парочки дружеских поцелуев. А я, помня предостережения доктора Абовяна, держал себя в руках, напевая вполголоса:
Кто вы такая, откуда вы?
Ах, я смешной человек!
Просто вы дверь перепутали,
Улицу, город и век…
– Ты не смешной, ты скучный! – обиделась Абросимова и заспешила домой.
71. По дороге в (Загорск…
«Вокзал – несгораемый ящик разлук моих, встреч и разлук» – был по-вечернему немноголюден. Электричка шла до Сергиева Посада, и я успел вскочить в вагон буквально за минуту до отхода. Такие, почти ускользнувшие, но в последний момент ухваченные за хвост возможности с детства вызывали в моей душе прилив незатейливого оптимизма и ощущение врожденной везучести. Вот и сегодня при полном крахе всех надежд мелкие дорожные удачи сопутствуют мне: свободных мест оказалось в избытке, я сел у окна, по ходу поезда – не люблю ехать спиной вперед, есть в этом некая онтологическая нелепость.
Машинист прохрипел полу-понятную скороговорку, я расслышал только: «…следует со всеми остановками, кроме Москвы-3, Яузы и Лося…» Странно все-таки: звукозапись и аудиотехника в наши дни достигли таких заоблачных высот, что из какого-нибудь безголосого Поленова можно при помощи технических манипуляций соорудить Карузо или Собинова, а из писклявой Кончиты Пиявской Лолиту Торрес или Ирину Архипову. Но вагонное радио, как и полвека назад, по-прежнему шипит, трещит, скрипит, бормочет что-то невразумительное.
Состав передернулся, словно от отвращения к предстоящему маршруту, и пополз вдоль перрона, набирая скорость. Пивной хмель у меня обычно переходит в тоскливую сонливость, но сегодня, как на грех, я чувствовал в теле постыдную неугомонность – из-за «Елды-батыра». За окном потянулись, теряясь в темноте, привокзальные пакгаузы, потом замелькал иллюминацией лучший город Земли. Во времена моей молодости ярко освещенные центральные кварталы быстро заканчивались, далее шли небогатые огнями спальные районы, а потом сразу подступали черные леса с короткими проблесками полустанков, переездов, деревень и поселков.
Теперь же корпуса, сияющие, как на праздник города, идут почти до Лысогорья. Боже, сколько же электричества тратится
