Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков
Я огляделся: вагон заполнен на треть, так обычно и бывает после девяти вечера. Пассажиры, некоторые в масках, как один уткнулись в телефоны, а раньше читали газеты, книги, журналы. Я тоже открыл «Дзен», порыскал по новостям, но ничего про кадровые перестановки на «АРТ-канале» не нашел (шифруются!), зато наткнулся на планетарную сенсацию: знаменитая Мик Бардакян, гордость американских реалити-шоу, вчинила иск на 5 лимонов зелени знаменитому пластическому хирургу Сэму Коэну, он в прошлом году сделал звезде коррекцию ягодиц, можно сказать, главного достояния дивы, и вот теперь она, найдя дефекты и асимметрию, а значит, лишившись возможности раздеться в приличном обществе, потребовала компенсацию за моральный ущерб через суд Лос-Анджелеса, да еще обратилась к миллионам своих фанатов по всему миру. На отчетливом снимке тылового обеспечения Мик Бардакян предлагалось найти пять различий между правой и левой половинками ее заднего великолепия. Три я обнаружил сразу, но дальше дело застопорилось, видимо, изучать последствия хирургического вмешательства американского жопореза надо на большом мониторе с сильным увеличением, а не на экранчике смартфона, и мне подумалось: вот сейчас, в эти минуты, сотни тысяч землян, как и я, грешный, заняты выявлением тончайших нарушений симметрии всемирно известной задницы. В сущности, это и есть глобализация! На том же сайте красовалась антиковидная маска Мик Бардакян, сшитая из уникального шелка, его ткут из нитей редчайшей императорской тутовой гусенницы (метр материи стоит 10 000 долларов), и все это украшено крупным черным жемчугом и усыпано алмазами.
М-да, красиво жить не запретишь!
Не скрою: от созерцания роскошных ягодиц, застрахованных на несколько десятков миллионов баксов, мое престарелое либидо снова взволновалось. Действует проклятый экстракт тридцати семи алтайских трав! Я с грустью вспомнил бедную Славу, потерявшую щедрого Гену, которому столько лет деликатно изменяла в целях укрепления моногамной семьи. Мне будет не хватать ее чувственных обмороков. К тому же она могла мне одолжить денег, чтобы вернуть хотя бы карточный долг Зинки… Следом, как живая, во всей своей симфонической наготе встала перед глазами альтистка Данилова. Она вышла-таки за своего трубача Лаврина, и, значит, я оказался всего лишь межбрачным эпизодом ее женской судьбы. Обидно! Мелькнула в сознании Птица-Говорун и улетела, шелестя шекелями, в свою Хайфу. Пришла на ум и рыжая Лара из «Эрика». Куда все-таки ведет и где заканчивается орнамент Бердслея?
От грустных мыслей меня отвлек джинсовый паренек, вошедший в вагон. В руках он держал гитару, на груди у него висел усилитель размером с приемник «ВЭФ», а возле рта виднелась поролоновая насадка микрофона на гибкой арматуре. Он пожелал всем хорошего вечера и тронул струны. Раньше так не говорили. «Добрый вечер!» – в от это по-нашему. А все проклятый английский! Сейчас занудит какую-нибудь «Герл». Ну что за язык! Другое дело у нас: де-ву-шка! Начальная форма «дева». Дева – девушка, дед – дедушка, хлеб – хлебушко, смерть – смертушка. Разве можно победить народ, у которого есть слово «смертушка»? О великий и могучий!
Но паренек запел совсем не то, что я ожидал, и вполне прилично, явно где-то учился:
По дороге в Загорск понимаешь невольно, что осень
Растеряла июньскую удаль и августа пышную власть,
Что дороги больны, что темнеет не в десять, а в восемь,
Что тоскуют поля, и судьба не совсем удалась…
Кстати, еще о языке. Одно время я вел цикл «Имя на карте». Одна из передач была посвящена истории Сергиева Посада, а он для моего поколения был Загорском. Во времена советской юности я и не знал, что это привычное название появилось только в 1930 году в память о секретаре московского горкома ВКП(б) Вольфе Михелевиче Лубоцком, он жил и боролся, следуя законам конспирации, под чужой фамилией Загорский. Ленин его ценил, хотя Вольф был, как и Свердлов, нижегородцем и входил в банду двуликого Якова, организовавшего (есть такая версия) покушение на Ильича. Понятно, как только пала советская власть, городу вернули исконное имя Сергиев Посад. Но вот что интересно: спеть «По дороге в Сергиев Посад…» невозможно, и не только потому, что ломается ритм. Загорск в этих стихах не простое географическое название, это символ чего-то дальнего, загадочного, прекрасного, вроде Беловодья или Шамбалы, они ведь тоже где-то за горами, за долами… А паренек с косичкой пел:
Что с рожденьем ребенка теряется право на выбор,
И душе тяжело состоять при разладе таком,
Где семейный сонет заменил холостяцкий верлибр,
И нельзя разлюбить, и противно влюбляться тайком…
С Блажеевским меня еще в начале 90-х свел Кот, а их познакомил Вадим Сикорский. Коля откровенно и беззлобно завидовал таланту Жени, поэта Божьей милостью, но никакой дар не выдержит недельных запоев, когда сердце гоняет по венам уже не кровь, а чистую водку-матушку. Незадолго до его смерти (он едва дожил до пятидесяти) мы случайно встретились на Старом Арбате. Бедняга был с дикого похмелья, в предлетальном состоянии. Обнялись, и я повел страдальца лечиться в пивную, что рядом с журналом «Москва». После второй кружки Блажеевский очнулся, ожил, загорелся, начал сыпать умнейшими мыслями. Записывать надо за такими людьми, записывать! В памяти осталась лишь одна фраза: «Поэзия – это вербальный эйдос», то есть идеальная версия живого языка. Каково! А после четвертой кружки он сник, обмяк и уснул прямо за столом. Пришлось искать в переулках бомбилу, грузить бесчувственного Женю в «жигуль». На вопрос, куда везти, он, не открывая глаз, отчетливо продиктовал адрес, не забыв про подъезд, этаж и даже код на двери. Видимо, привык к такой транспортировке.
– Осторожно! Не кантовать! – предупредил я, отдавая водителю деньги вперед. – Большой поэт – отвечаешь!
– Это видно! – кивнул бомбила. – Пьет, как Есенин.
А паренек всё пел:
По дороге в Загорск понимаешь невольно, что время –
Не кафтан, и судьбы никому не дано перешить.
То ли водка сладка, то ли сделалось горьким вранье,
То ли осень для бедного сердца плохая опора…
И слова из романса «Мне некуда больше спешить…»
Так и хочется крикнуть в петлистое
