Дружок - Елена Антипова

Марфа Дмитриевна вытерла остатки помады, ополоснула лицо ледяной водой.

* * *

Люди часто говорят, что сделанного не воротишь. И я так говорил, Муся. Но как же мало я, в сущности, понимал притом. Пока мы живы, нам все кажется, что прошлое наше вместе с нами кончится. Умрем – и не останется и следа от ошибок наших. А теперь представь, что это совсем не так. Что, напротив, после смерти каждый просчет свой ты словно под увеличительным стеклом видеть будешь, всегда. Невозможно простить себе то, что я натворил, что сделал с тобой, дружок. Одним утешаюсь: не будь мы так одиноки, не было бы у нас Аленки.

Прелесть, что за девочка. Невеста уже. Молодец, что добавила Есенина. Книга про меннонитов все равно ей сейчас не понравится. Знай, что умру, читал бы под конец что-то более увлекательное.

Я теперь особенно часто думаю о том, как так вышло, что мне, рожденному в войну и посвятившему себя ратному, как говорили прежде, делу, так и не пришлось в юности в прямом смысле встать под ружье. Ни во Вьетнам, ни в Лаос не попал. Но в мире, где война никогда не заканчивается, много было для меня и другой работы.

Мы вдоль и поперек обшутили с тобой эту историю, про два кольца, соединившие нас[3], а мне до сих пор в этом образе видится что-то волшебное. Представляешь, скольким невероятным совпадениям пришлось случиться для того, чтобы ты, южанка из крохотного городка Лиски, и я, живший до выпуска из Зенитного в основном в Горьком и области, встретились в Москве. Это же самая первая моя увольнительная была. Я даже не знал, куда идти, метался, разинув рот, как дурачок среди оживших открыток. Кремль, не такой, как наш, а зубастый, высоченный. Мавзолей, куда так боялся идти и обрадовался, увидев длиннющую очередь. Столько машин и людей! Я в Горьком-то долго не мог привыкнуть к непрерывному движению Свердловки, а тут все будто на порядок полнее и живее.

Я и в Союзпечать заглянул от растерянности. Не знал, чем руки занять, а майский ветер, который часто в ту пору подкидывал мне всякие порочные мыслишки, нашептал на ухо, что вот сейчас непременно я должен купить себе пачку «Тракии» и спички. Зачем – непонятно. Я ж некурящий. Но представилось вдруг, как подойду к ограде набережной Москвы-реки, достану сигарету, затянусь и, как настоящий взрослый мужчина, офицер, буду стоять и смотреть на проходящие мимо скромные кораблики и представлять летящие по волнам крылатые суда будущего.

Так и замялся у окошечка твоего. Я же до того только в училище папиросы покупал, в табачке напротив, где все, а потом бросил. Вот и растерялся. Ты же помнишь, да?

И опять хочется прощения просить у тебя, дружок. Что за воспоминания: куда ни глянь, везде я виноват. И не спрячешься теперь от этого. Раньше – включишь телевизор и забудешься. А теперь ни ослепнуть, ни оглохнуть. Ты прости меня, Муся, что я никогда прежде не позволял тебе возвращаться в разговорах в то время, вспоминать нас тогда, когда мы еще были так бессовестно молоды. Мне казалось постыдным и мелким то, как я выглядел в первые наши с тобой годы. Я понимал, как был смешон, и простить себе этого не мог. А вот теперь – здрасьте: даже не знаю, помнишь ли ты, как мы познакомились. Я-то, понятное дело, теперь помню все.

Конец мая, печет, постоянно хочется снять фуражку. Кирзачи натирают вспотевшие ступни, подошвы будто плавятся, прилипают к мостовой. На подходе к киоску какой-то студент ненароком задел меня портфелем и даже не извинился. И без того рассеянное внимание мое совсем пропало, смотрю на приклеенные за стеклышком пачки, а сам не понимаю ничего. И тут голос из окошка:

– Вам чего, молодой человек?

А я глазами хлопаю, слово забыл. И, как щенок, безо всякого стыда разглядываю кудрявую твою головку и рот в мерзкой химической помаде, красный.

– Газеты есть, журналы, все свежее, берите! «Юность» есть, «Смена», «Наука и жизнь». Чего вам? – Говор, округлый, тоже жаркий, на «о» и на «г».

– «Тракия», – говорю, – есть? – И тут уже ты растерялась.

– Чего? «Экран»? Есть, как раз последний и предпоследний. Вам какой? Или оба возьмете?

Напрягся весь и как выпалю командным:

– Никак нет! «Тракия», – спрашиваю, – в продаже имеется?

Ты, кажется, до потолка в своей тесной кабинке подпрыгнула, чуть макушкой не стукнулась от такого моего выступления. Я извинился и тихо, но по возможности четко повторил свой вопрос. Ты пробежалась чернющими глазами по верху, туда-сюда, и растерянно так, извинительно:

– Нету их. Но зато есть сигареты «Друг», часто берут и спрашивают. Вам сколько пачек?

Не хотел я эти сигареты «Друг», и никакие больше не хотел. Но расплавленный мозг так и не выдумал, как на вопрос «сколько?» ответить «нет».

– Одну, – говорю, – и спички.

Весь красный, что твой намазанный ротик, отошел в сторону, встал спиной к киоску. Вытряхнул сигарету, с четвертой спички насилу запалил ее и жадно, как первокурсник-неумеха, затянулся. И кашлял потом так, что, казалось, глаза сейчас вылетят и укатятся в Москву-реку, ищи их потом. А внутри так жгло и разрывало легкие, что я было начал прощаться с жизнью. И тут кто-то подсунул мне под нос платок. Я сперва ничего, кроме этого платка, и не увидел, потом только, вытерев мокрые глаза, различил перепуганное лицо твое. Помнишь, как прыгала вокруг меня, не знала, что еще мне под нос сунуть, верещала:

– Ой, батюшки! Ой, мама! Что ж это такое? Да почему вы молчите все? Совсем задыхаетесь? Сейчас побегу на почту, скорую вызову. Как не надо скорую? Вы же умираете. Чего встали, мимо идите, не видите, что ли, человеку плохо. Да, я с киоска! Обед у меня!

А я и не кашлял уже, просто осторожно дышал, боясь, как бы новый поток воздуха не защекотал легкие, не вызвал очередной приступ. А ты все стояла рядом и лепетала на своем южном и теплом. И все это, как я вижу теперь, было не дольше нескольких минут, а тогда мне казалось, что, пока мы стояли так, целый день прошел и настал вечер, кончилась твоя смена, и я вызвался проводить тебя до общежития. И проводил.

* * *

Аленка всегда терялась при виде слез. Верочкиных, тети Машиных, маминых. Вернее, она не любила слезы, но понимала, что сердиться, когда человек плачет, неправильно.

В детстве как-то проще было найти виновника чужих слез. Можно было поколотить тумбочку, прищемившую палец сестренке, стукнуть, пока никто не видит, по пластмассовой броне старого телика, показывавшего падающие дома и Чечню. А тогда, когда