Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

– Оттого, что на той ферме, где она росла, всегда было много работы. Если у нее выдавалось свободное время, она рисовала свекольным соком на деревянных панелях, которые отшлифовывала до гладкости. Все ее мысли были только о рисовании. Она как бы смотрела на мир через палитру, как сама однажды выразилась. Во всем она видела сюжет: вот солнце освещает пастбища и каналы, вот ферма, утопающая в зелени, да что там, сюжет ей виделся даже в выставленных на дворе бидонах из-под молока. Но у нее не было ни времени, ни материалов, чтобы писать пейзажи.

Бригитта вытирает слезы рукавом.

– А что с ней было дальше?

– Она вышла замуж, и времени у нее стало еще меньше.

Мы смотрим друг на друга.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, Катрейн. Конечно, я должна благодарить Бога за то, что родилась в богатой семье и что муж разрешает мне целыми днями сидеть у себя в мастерской. Но живопись для меня больше, чем просто любимое занятие. Да, мне не приходится зарабатывать ремеслом на жизнь, но это еще не значит, что можно позволить себе небрежное отношение. Ты слышала о Рембрандте ван Рейне? У нас в доме висит несколько его полотен. Этими произведениями искусства восхищаются все, но сам он, когда увидел их снова, был недоволен. Настоящий художник никогда не бывает удовлетворен результатом своего труда.

– Это так, госпожа, но не может же каждый быть Рембрандтом ван Рейном. Мне кажется, стоит радоваться тем талантам, которые нам дарованы.

Бригитта молча смотрит на улицу сквозь витражное окно.

– Я хочу сказать, что рисовать можно и для себя самой. Ради того удовольствия, какое доставляет вам эта работа. Тогда требования к самому себе могут быть не такими высокими.

Бригитта очень медленно поворачивается лицом ко мне. На секунду мне становится страшно, что я зашла слишком далеко. Она смотрит на меня в течение нескольких секунд, а затем встает.

– Приберись в мастерской, Катрейн, а я пройдусь по саду. Мне нужно подумать.

Я киваю и начинаю подбирать баночки из-под краски. Хозяйка, шелестя юбками, выходит из комнаты, и в ней становится тихо. Я открываю верхнюю створку окна, чтобы впустить воздух, и приступаю к уборке. Когда все сделано, отмываю кисточки. Провожу кончиком пальца по мягким волоскам. Хотелось бы ощутить, каково это – опустить эту красивую кисточку в краску и тронуть ею полотно. Уж наверное, не то же самое, что работать самодельным помазком из свиной щетины. Я аккуратно промакиваю все кисточки и складываю их рядочком на столе.

Глава 6

Днем все идет своим чередом. Я встаю с первыми лучами солнца и приступаю к многочисленным обязанностям, а ложусь спать уже затемно. Работа отвлекает меня от непрошеных мыслей, от тишины, в которую я не хочу вслушиваться. Но то, что при свете дня можно оттеснить на задний план, тем ярче проявляется в ночные часы. Какими бы холодными ни были ночи, дверцы алькова я никогда не закрываю, иначе кажется, что меня похоронили заживо. Я часто просыпаюсь от кошмара, в котором мне снится, что я отбиваюсь от кого-то руками и ногами и не могу дышать. Тогда я быстро встаю с постели и подхожу к окну, чтобы освежиться и прийти в себя. Густая ночная синева всегда меня успокаивала. Дома, если не спалось, я тоже любила сидеть у окна, смотреть на звезды и думать о том, что там, над нами. Рай? Что нужно сделать или, наоборот, чего не делать, чтобы туда попасть? А за что точно попадешь в ад?

Раньше я не слишком долго ломала голову над такими вопросами. А теперь они не дают мне покоя.

– Ну как ты, уже пообвыклась у нас? – Адриан ван Нюландт пригласил меня к себе в кабинет. Он смотрит на меня, сидя за письменным столом.

– Да, господин. Грита очень мне помогла.

– Прекрасно. А как вы ладите с госпожой?

– Хорошо. Она очень добра.

– Добра… – Адриан задумчиво смотрит в окно, выходящее на Императорский канал. – Да, она добрая. Но не всегда. Во всяком случае, не по отношению к самой себе.

– Она строга к себе в том, что касается живописи.

Адриан вздыхает.

– Она слишком серьезно к этому относится. Я хочу сказать, это прекрасное занятие и я с удовольствием увешал бы весь дом ее картинами, но этого ей недостаточно. Ей во что бы то ни стало нужно, чтобы ее хвалили другие художники и чтобы ее картины продавались. Но как этого добиться, если свои работы она все время уничтожает?

– Могу ли я спросить, какое лекарство принимает ваша супруга?

– Растительную настойку. Она успокаивает, облегчает боль и стимулирует творчество. Кажется, слишком сильно стимулирует: Бригитта не занимается ничем другим.

– Одну из жительниц Алкмара приняли в гильдию Святого Луки. Она получила там образование и теперь работает как полноправный художник в своей собственной мастерской.

Адриан откидывается на кресле назад, теребя бородку.

– Я понимаю, куда ты клонишь, но не может быть и речи, чтобы моя жена пошла ученицей в гильдию.

– Я не это имела в виду, господин. Я просто хотела сказать, что в последнее время все чаще случается, что для женщин это не просто увлечение. Я думала… – Тут я останавливаюсь.

– Что ты думала? Говори, не стесняйся, я ничуть не возражаю.

– Госпожа могла бы брать уроки на дому, чтобы улучшить свою технику. В Амстердаме много прекрасных художников, которые могли бы ей помочь. И тогда ей, как мне кажется, уже не понадобится эта настойка.

Какое-то время Адриан молчит, и я боюсь, что позволила себе лишнего. Но на его лице отражается скорее работа мысли, чем раздражение, и в конце концов он произносит:

– Мне нужно об этом подумать.

После я занимаюсь разными делами. Когда оттираю на кухне чайник, туда приходит Бригитта.

– Хочется чего-нибудь съесть. У нас есть сыр? – спрашивает она.

– Конечно, госпожа. Отрезать вам кусочек?

– Не надо, я сама. – Бригитта берет оловянную тарелку, на которой лежит сыр, отрезает кусочек, кладет его в рот и осматривается:

– А здесь чисто. Гораздо лучше, чем раньше.

– Благодарю вас, госпожа.

– Из тебя вышла хорошая экономка, Катрейн. Мы тобою очень довольны. – Она подходит к окну и выглядывает в сад. – Откуда ты приехала?

– Из Де Рейпа.

– Так далеко отсюда! А почему ты отправилась в Амстердам?

– Мой муж скончался два месяца назад, госпожа.

Бригитта оборачивается ко мне:

– Какой ужас. Но все же из-за этого люди не уезжают из родной деревни.

– Мне хотелось уехать. Я всегда мечтала жить в