Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт
Я ласково ей улыбаюсь, отворачиваюсь и возвращаюсь в дом.
Грите только что исполнилось пятнадцать. За то время, что она была вынуждена справляться без экономки, она привыкла к свободе, однако ей приходилось выполнять в два раза больше работы.
– Хашье заболела и через несколько дней умерла. Она уже старая была, лет сорок где-то, – докладывает она мне по дороге на овощной рынок на канале Принца[18]. – Я рада, что вы к нам нанялись. Одна я с трудом управлялась.
– Если тебе нужно что-то уточнить, ты идешь к хозяину или к хозяйке? – задаю я интересующий меня вопрос.
– К хозяину, хотя он не так часто бывает дома. А госпожа сердится на меня, если я мешаю ей рисовать.
– Неужели она целыми днями пишет картины?
– Нет, но ей не хочется ни во что вникать, даже когда она уже закончила. Домашние дела ее не интересуют. Такое впечатление, что она в этом мире лишь наполовину.
Я вспоминаю отсутствующий взгляд Бригитты и понимаю, чтó Грита имеет в виду.
– Кажется, у хозяина есть брат. Он здесь часто бывает?
– Да, когда он не в плавании, то живет у нас. У него есть своя спальня в задней части дома. Господин Маттиас очень милый. Однажды он привез мне гребень. Не помню откуда, но точно издалека.
– Здорово. А когда господин Маттиас приедет в следующий раз?
– Кажется, он уехал на неделю.
– Понятно. А ты сама откуда, Грита?
– Из Слотердейка. Это деревня недалеко отсюда.
– Часто видишься с родными?
– Как получится, но с тех пор, как умерла Хашье, я еще ни разу не была дома.
Я искоса смотрю на погрустневшую девушку.
– Уверена, что в скором времени тебе разрешат съездить домой. Я поговорю с хозяином.
Грита тут же приободряется.
– О, было бы хорошо! Видите рынок на мосту? Там я всегда покупаю овощи. А рыбу – на площади Дамплейн, но сельдь лучше брать у Башни селедочников. Молочный рынок – у Сушильни[19]. Пиво я беру здесь, за углом, на Пивоваренном канале, у Хасселаров. – От ее застенчивости не осталось и следа, она болтает без умолку, просвещая меня обо всех известных ей пройдохах и честных торговцах.
Когда мы с полными корзинками провизии возвращаемся домой, я наливаю две кружки столового пива[20] и ставлю их на стол.
– Присядь, Грита, давай передохнем.
Она смотрит на меня с удивлением и садится.
– Что ж, – говорю я. – Всему свое время, и работе, и отдыху. Кажется, ты последние недели трудилась не покладая рук.
– От Хашье мне крепко доставалось, если она видела, что я ничем не занята.
– От меня можешь такого не ждать, – отвечаю я. – Главное, чтобы работа была сделана. А уж вдвоем-то мы с ней справимся.
Отдыхаем мы недолго. Из мастерской сначала доносятся звуки, как будто что-то швыряют, а затем рыдания. Я встревоженно смотрю на Гриту.
– Это госпожа, – говорит она. – С ней такое случается.
– Схожу посмотрю. – Я отодвигаю стул от стола.
– Возьмите вот это. – Грита встает, берет кувшин и наполняет кружку. – Это лекарство для нее.
– Что за лекарство?
– Все время забываю, как оно называется. Его растворяют в вине.
Я киваю, беру кружку и иду в сторону холла. Из мастерской Бригитты опять доносится шум. Я ускоряю шаг и, не постучавшись, открываю дверь.
Хозяйка стоит у окна, на ее синем платье видны следы краски, волосы растрепаны. Она сорвала с себя чепец и кинула его на пол, к баночкам с краской и кисточкам. Мольберт валяется посреди комнаты, прямо на картине, над которой Бригитта работала.
Несколько баночек краски она швырнула в стену, отчего на той образовался своеобразный натюрморт.
Я быстро оглядываю комнату и принимаю решение, что уборкой займусь потом, сначала помогаю Бригитте сесть на стул и протягиваю ей вино.
– Выпейте, госпожа, вам станет легче.
Как будто вдруг резко обессилев, Бригитта опускается на стул. Безучастно берет у меня из рук кружку.
– Ведь все шло так хорошо. Мне целых два дня не требовалось лекарство.
– А обычно вы принимаете его каждый день?
– Муж считает, что так лучше. Сама бы я не стала. Но если не принимать… – Бригитта смотрит вокруг и, словно только теперь понимает, что натворила, разражается рыданиями.
Осторожно – ведь я не знаю, как она к этому отнесется, – я кладу ей руку на плечо.
– Ничего. Я мигом все уберу. А картина ваша, кажется, не пострадала.
Бригитта презрительно фыркает.
– Какая разница! Все равно получилась дрянь. Все, что я делаю, – дрянь.
– А мне, насколько я успела разглядеть, понравилось.
– Это потому, что ты служанка и в искусстве не разбираешься. А в моем круге подобную мазню лучше никому не показывать.
Я молчу. Вообще-то я почти не успела рассмотреть картину, когда господин ван Нюландт представлял меня Бригитте, но мне показалось, что сказать так будет правильно. Пока Бригитта маленькими глотками допивает вино, я поднимаю мольберт, ставлю на него картину и отхожу на несколько шагов.
Картина действительно не представляет из себя ничего особенного. Этому натюрморту с букетом недостает глубины, и цвета выглядят неестественными.
– Вот видишь, тебе тоже не нравится. У тебя это на лице написано. – Бригитта со стуком опускает кружку на стол. Какое-то время она не шевелится, уставившись в пустоту перед собой, а потом начинает тихонько плакать. – Не могу представить, что бы я делала, если бы не живопись. Сидела бы целыми днями в четырех стенах, изредка выбиралась на рынок, время от времени играла на клавесине да надеялась, что муж вернется пораньше… Что это за жизнь? Я бы просто умерла со скуки.
– Зачем же тогда бросать? Ведь важен не только результат, но и удовольствие, которое вы получаете от процесса, госпожа.
– Конечно же, важен именно результат. Не хочешь ли ты сказать, что мне нравится тратить много дней усердного труда, чтобы в итоге получилось нечто недостойное? Такому человеку, как ты, это сложно понять, но у меня есть амбиции. И поэтому совершенно нормально относиться к себе критически. Знаешь ли ты, что художники – люди очень чувствительные и ранимые?
– Я слышала об этом, госпожа.
– Тогда ты понимаешь, как тяжело живется живописцу, который к тому же стремится к совершенству. Творчество – это целый процесс, со своими взлетами и падениями.
Я тщательно взвешиваю свои слова.
– Одна девушка в деревне, откуда я родом, тоже любила рисовать. Ей все говорили, что у нее талант. Жаль только, что он ей так и не пригодился.
