Удивительные истории о соседях - Майк Гелприн
– Хотите жалеть девку, берите к себе. За чужой счет не надо, – цедила из угла, стряхивая папиросный дым, Маргарита Ф., серьезная, оттого обычно молчаливая женщина лет пятидесяти, заслуженный зубной техник. Маргарита корила себя за две вещи: что так и не научилась просить да под руку улыбаться и что пустила пожить к себе нерадивых родственников из Тамбовской области, седьмая вода на киселе. Голодно было в деревне – пожалела. Договоренность была такая: живут, пока не устроятся. Устраивались товарищи уже четвертый год. Гришка, глава семейства, работать предпочитал по системе пять через два: два дня работает, пять – в запое, потому на одном месте долго не задерживался. Одна радость – супружница его, похоже, бесплодной оказалась. Нормальная баба была, тихая, стряпала хорошо, по вечерам могла и ноги Маргарите помассировать, не брезговала, уважала.
– Прежде чем за себя просить, начните соблюдать график дежурств, – поджала губы Людмила и по новой начала возить по столу тряпкой. Единственная домохозяйка в коммуналке, жена инженера, мать школьника, она была уверена, что последние крупицы номинального порядка в этой квартире держатся на ней. Окружающих Людмила оценивала с точки зрения их чистоплотности, и в этой картине мира соседи для нее были сродни тараканам:
– Устала я за вами все перемывать. Если чужих детей не жалко, хоть своих пожалейте, таким дерьмом дышат! – Этот камень предназначался в первую очередь для огорода Никитиных.
– На работу бы тебя, дура! Может, тогда поменьше бы к честным людям цеплялась. – Ответка прилетела мгновенно. – А что до детей, так от криков твоего Шурки вся квартира не спит. О детях она волнуется, надо же!
– Про порядок Людмила правильно говорит, правильно, – по-стариковски растягивая слова, пробурчала из своего угла Макаровна. – Нету у нас никакого порядка. У меня на кухне было три кастрюли и к ним, как полагается, три крышшки. Вчера прихожу, а кастрюли мои без крышшек стоят, зато у Никитиных на полке крышшшек на две больше. Ясное дело, что третью мою припрятали, ворье – оно и есть ворье!
– Кто ворье? Мы ворье? Совсем из ума выжила!
– Я, конечно, скандалы не люблю, – подключился Иннокентий Палыч, – но вы, любезнейшая, давеча забрали все газеты из клозета. Нехорошо, надо бы вернуть. Все-таки место общего пользования.
– Забрала, шоб мое вернули! – страшно выпучила глаза старуха. – Уму-разуму вас учу, пока жива. Глаз за глаз. Ворью такому комнаты не видать! Ни за шшо за вас не впишусь. Шишш!
Бурные были споры, дикие, неумолимо рос ком взаимных претензий. Один вечер казалось, что дело дойдет не то до драки, не то до самовольного захвата помещения. Только обошлось, третьего дня после похорон, аккурат в обед, пока большая часть жильцов была на службе, пришел Замыслов, председатель жилконторы, и комнатку опечатал.
Никитина-старшая, как зашла после смены домой, чуть дверь от расстройства не выбила:
– Люди добрые, это что же делается, своим, значит, шиш, а со стороны заселяйся кто хочешь?! Негодяи!
Муж ее еле оттащил, думали, все плинтуса расцарапает.
В пятницу Замыслов явился уже не один, а с новой жилицей. Антонина возникла в проеме лесным пожаром: из-под шапки выбиваются медные кудри, смотрит прямо, глаза не прячет, сразу видно: хозяйка. По коридору прошла уверенно, грязи с сапог перед порогом не отряхнула. Рядом с ней, дородной высокой женщиной, обычно всесильный Замыслов казался каким-то мелковатым, несобранным, лебезящим. Распахнул дверь в комнату, передал связку ключей:
– Ну, принимайте жилплощадь. Располагайтесь, обживайтесь. Всего хорошенького, как говорится. Прописочку уже оформили, чин по чину.
Антонина кивала в ответ неспешно, с достоинством, читалось во всех ее повадках что-то необъяснимое, нездешнее – все в ней, в ее образе было пропитано силой. Так ходят и смотрят люди «право имеющие» или, на худой конец, те, за кем эти «право имеющие» стоят.
Замыслов аккуратно поставил на пол чемодан и большой футляр – и был таков. Антонина, вздохнув, оглядела свои владения. Обои в выцветший желтоватый цветочек, местами вздутые – то ли от холода, то ли от какого прежнего потопа. Шкаф, буфет, стол под абажуром, тахта – мебелей много, не иначе старуха из бывшей барской квартиры приворовала. Пахло пылью и сладковатой болотной тиной. Запах стоял нездоровый.
Перекроим под себя, решила Антонина и принялась за уборку.
Работы Тоня не боялась, а на говор за стеной внимания не обращала. Знала, что полощут ее соседи, а кроме того знала, что в лицо ей сказать не осмелятся, затрусят.
Натаскала воды, отмыла все как положено, на карачках, тщательно, шторы постирала и отутюжила, пыль отовсюду выгнала. Глянув на тряпки в платяном шкафу, одобрительно хмыкнула: перешью, мол, все сгодится. Окно раскрыла – пусть комната морозным духом очистится, пусть уходит запах смерти, впереди – большая новая жизнь.
Кончила уже глубоко в ночи. Центром комнаты стала теперь глянцевито-черная машинка «Зингер» – Антонина передвинула стол поближе к окну, взгромоздив на него свое главное сокровище. Портниха она была первоклассная, шила и на дому – на заказ, если за хорошую цену, – и на службе, в специальной секции универмага, там уже, ясное дело, для тех, кому повезло иметь доступ. Вкуса ей, может, и не хватало, зато руки были золотые. Шила быстро, умело, мерки могла хоть на глаз снимать. Только видит бабу, а сама уже про себя рассчитывает: ОБ у нас такое-то, ага-с, а под грудью у нас столько – угу. Вернее, вкус у Антонины был, только специфический. Любила Тоня что поцветастей, как попадется алый или зеленый отрез, так за уши не оттащишь, а если еще в розах или ромашках, так вообще красота. На крайний случай хотя бы горох. Сама она женщина была яркая и ткани любила соответствующие.
Уморилась Тоня за день, присела у шкафа посмотреть в окошко да так и уснула, подперев щеку кулаком. В конце концов, что еще нужно? Вот оно – счастье, свой дом.
– Да выжили ее, выжили! Выжимали, выжимали, да выжали. Деток-то не нажила, дура старая. Вот никто и не заступился.
– Одно слово, деклассированный элемент.
– Да были детки, были. Сын ее за Уралом теперь лес валит, а может, уж под наледью где лежит.
– А правду говорят, будто из самих господ была?
– Говорят, что кур доят. А господа или сбежали все, или расстреляны, а эта – так, максимум приживалка. Только строила из себя интеллигенцию.
– Ты еще поговори – договоришься, за тобой придут. Померла и померла. Нечего обсуждать.
Антонина во сне ерзает. Вот сплетники, ночь на дворе, сколько можно болтать, шли бы
