Удивительные истории о соседях - Майк Гелприн

Я, а не этот петух. На зоне таких на раз опускают, там за людей их не держат.

Витя умолк. Молчали и остальные. Долго. Мертвое время отщелкивало одну за другой секунды, отплевывало. И я впервые за полтораста лет поняло: в Предзеркалье, где вдоволь бывало напастей, где то и дело случались несчастья, сейчас пришла беда.

– Беда, – озвучил мои мысли камер-юнкер Бударов. – Это беда.

* * *

– Он что же, будет теперь у нас жить? – с ужасом спросила Таша, едва Олег Петрович поутру убрался.

– Не жить. – Понурая, с потухшим взглядом Светка нашарила на подоконнике сигареты, дрожащими пальцами выудила из пачки одну, чиркнула зажигалкой, прикурила, закашлялась. – Он будет приходить иногда. Не слишком часто.

– Светк, зачем он тебе?

– Зачем-зачем. – Светка с остервенением затушила окурок, сунув его в наполненную до краев водой хрустальную вазу с шикарной алой орхидеей. – Да все за тем же. У него бабла куры не клюют. Знаешь, сколько этот цветочек стоит? В кабаке на столике стоял. Официант двести баксов зарядил. А этот фыркнул только. Дешевка, сказал. Заверните, мол, вместе с вазой.

– Ты его так и зовешь – «этот»?

Светка криво усмехнулась.

– Олегарчиком зову. Имя у него подходящее: Олег Архипов. Вот и получается «олигарх Олегарх». Он этим гордится.

– Светк, а Светк. Давай ты мне заранее скажешь, когда он опять придет. Я к Ленке ночевать пойду. Боюсь я его. Нет, правда, жутко боюсь.

– Ладно. – Светка устало махнула рукой. – Его все боятся. Только он ведь предупреждать не станет. Свалится как снег на голову, без звонка. Он всегда так. Сказал, чтобы с восьми до полуночи дома была. Каждый день, без выходных.

* * *

Месяц-другой олигарх Олегарх особо не докучал. Изредка нежданно-негаданно появлялся, тащил, не откладывая, Светку в спальню. Выбирался оттуда багровый, расхристанный, с четверть часа безостановочно орал в мобильник и, неразборчиво буркнув что-то на прощание, отчаливал восвояси.

За окном отошла весна, и настало лето. Таша сдала на отлично физику и русский, готовилась к математике, просиживая над учебниками ночи напролет. Накануне госэкзамена появился Олег Петрович, потный, распаренный. И не один.

– Входи, входи, дорогой, располагайся, – частил Олегарх, пропуская вперед кого-то невидимого, замешкавшегося в прихожей. – Света! Водку тащи, коньяк. Балык тоже. Икру обязательно. Это Ахмед Ильясович, мой деловой партнер. Он хороший человек, добрый.

– Ну и страшилище, – выпалила при виде хорошего, доброго человека Любка. – Настоящий урод.

Ахмед Ильясович походил на могучую, свирепую, заросшую буйной шерстью человекообразную обезьяну. Он и передвигался как обезьяна – вразвалку, враскорячку, широко размахивая ручищами, будто боялся потерять равновесие и на ровном месте приземлиться на задницу.

– За удачу, дорогой! – поднял тост Олег Петрович, едва Светка заставила обеденный стол выпивкой и деликатесами.

Они выпили за удачу, потом за дружбу, за выигранный тендер, вновь за удачу, а дальше пошли опорожнять стопки за просто так.

– Ради чего живем, – доверительно наклонившись к плечу хорошего доброго человека и загибая пальцы, рассуждал Олегарх. – Ради детей – раз. Ради друзей – два. Ради… – Он икнул и растерянно осмотрел оставшиеся не загнутыми пальцы. – Ради э-э…

– Рады баб – тры, – помог Ахмед Ильясович. – Ы чэтырэ. Ы пят.

– Точно, – согласился Олег Петрович. – Очень хорошо сказал, очень правильно. Хочешь мою Светку? Клянусь, ни под кого ее не подкладывал, но тебе не могу отказать. Хочешь – бери, от души отдаю!

– Гад ты, Олегарх, – презрительно процедила Любка. – Гад последний.

Ахмед Ильясович сыто рыгнул.

– Зачэм Свэтку? – Он укоризненно помахал указательным пальцем у делового партнера перед носом. – Я нэ сабака, абъедкав нэ кушаю. Ты мнэ что абэщал?

– Да, конечно, – засуетился Олег Петрович. – Разумеется. Света, сестру веди! Быстро, ну!

Минуту спустя Таша закричала. Страшно, пронзительно. Вырвалась из ухвативших ее за предплечья заросших шерстью ручищ. Сломя голову бросилась через гостиную к окну, заколотила кулаками в стекло.

– Помогите! Кто-нибудь, помогите!

Подобно разъяренной сопротивлением горилле Ахмед Ильясович пересек гостиную в три прыжка. Схватил Ташу за волосы, рванул на себя. С размаху ударил кулаком в лицо. Отпустил – залившись кровью, Таша упала на пол. Хороший добрый человек добавил ногой и принялся не спеша расстегивать брючный ремень.

– Кабыла, – бормотал он. – Дыкая. Нычэго. Будэш ручная.

Если бы я могло, то отвернулось бы, чтобы не смотреть. Но зеркала отворачиваться не умеют. На мгновение Таша отразилась во мне, постояльцев окатило страхом, ужасом и болью. Отталкивая друг друга, они бросились вперед – все разом. Они рвались наружу, отчаянно и тщетно, один за другим расшибаясь о стекло. Они были бессильны. Выхода из меня не было.

А потом Ташино отражение дрогнуло. Метнулось, дернулось, и я поняло, не знаю как и чем осознало, что она их увидела. Их всех. И услышала тоже.

Таша рванулась. Ухватила с подоконника хрустальную вазу, в которой месяц назад умерла алая орхидея, и из последних сил метнула в меня.

Миг спустя со мной было кончено.

Я треснуло наискось, от центра к краям, через всю стену. Последним усилием черпнуло из стенного зазора неприкосновенный запас. Швырнуло его постояльцам. И раскололось. Но мои брызнувшие по сторонам, рассыпавшиеся по полу осколки успели еще отразить… обрывочно, фрагментарно…

– бьющуюся в истерике Светку и застывшую, словно окаменевшую, Ташу;

– черный, похожий на неприглядную клоаку вход в тоннель, ведущий к Господу Богу;

– генерала Соколовского, на пару с прапорщиком Ермолаевым затаскивающего в этот тоннель задыхающегося, хрипящего Олегарха;

– мертвой хваткой вцепившегося ему в горло Витю;

– плывущего им вслед Наума Моисеевича;

– старую каргу Коновалову с запутавшейся в густой шерсти Ахмеда Ильясовича скрюченной пятерней;

– отца Панкратия, полой рясы удушающего хорошего, доброго человека;

– ногами метелящую его Любку.

Когда Ахмед Ильясович перестал дергаться на полу и затих, мои осколки начали тускнеть, гаснуть. Самые крупные из них успели еще отразить, как втягивался в тоннель отец Панкратий, как завлекло туда камер-юнкера, за ним старика Первухина, Коновалову, Любку… Потом свет покинул мои осколки, и они, один за другим, погасли.

Примечания

1

 Скимитар – восточная сабля.

2

 Я не жалею ни о чем (фр.).