Удивительные истории о соседях - Майк Гелприн

Евгения Васильева

Проклятая квартира

«И вы поверили», – с укоризной махала головой Михална, глядя на простодушно-веснушчатое лицо участкового, что смущенно мялся с ноги на ногу. Бабка сплюнула в носовой платочек. И если бы в слюне было бы столько горечи, сколько в ней, то не только бы ткань разъело, а все пять этажей вниз.

Уже месяц не давали покоя эти скрипы. Целый день-деньской кровать в соседней квартире издавала что-то неприличное: вздыхала, охала и ахала, икала пружинами, пританцовывая скрипучей ножкой. Михална точно знала: там блуд творится. А что еще могло происходить в квартире молодой особы лет двадцати – двадцати пяти, щеголявшей в неприлично короткой юбке? В молодости Михална и не такие носила, но и времена были не те, да и нравы другие, не то что теперь, нынешнее племя.

К соседке приходили разные. И мужчины, и женщины. Кровать скрипела. Даже иногда забегал ребенок. Тогда вообще из-за стены доносились убийственные стоны. Михална сразу принялась строчить опусы в местное отделение на этот конвейер непотребства. Однако бойцы правопорядка в виде прыщавого мальчонки пришли только на вопль о детском растлении. «Наконец-то, – потирала Михална руки, – прижмут эту извращенку». Но за стеной опять заскрипела кровать. Всеми своими пружинами. Не веря себе, бабка приложила к стене ухо. Там, из гнезда разврата, вился солнечными зайчиками смех. Он проникал сквозь бетон и старые с пятнами обои. «О боже, – закололо в сердце. – Вот зараза, и мента-малолетку совратила». Если бы взгляды сверлили металл, очи Михалны прожгли бы насквозь старую дверь, пришпиленную еще прошлыми владельцами проклятой квартиры. Бабка стояла с застывшим лицом древнегреческой Ниобы. И ни один мускул не дрогнул на ее древнем лице, когда из-за двери высунулось раскрасневшееся лицо участкового. «Ну», – говорили все ее клеточки. «Ничего там не происходит», – а уши мальчишки говорили обратное: через их прозрачное розовое ситечко можно было разглядеть зеленую краску общего коридора. «Все в порядке», – уже на ходу бросил непутевый страж порядка, бочком-бочком пробиравшийся мимо памятника старушке, чтобы тут же припустить по лестнице.

Скрипы-стоны-вопли продолжались. Уж кому только не писала бабка, скольким инстанциям не грозила ужасными последствиями от творимого за соседской дверью зла. Она стала уповать только на две вещи – на гнев Господень и корвалол. Напрасно за подъездом караулила всех теплая погода короткого московского лета. Михална не давала слабины. Она была единственным форпостом, хранившим благочестие перед наступающим Апокалипсисом. А он явно наступал.

В один из дней обитель зла оказалась незапертой. Соседка – воплощение грехов и печалей – хлопнула дверью и ускакала егозой, не удосужившись проверить сохранность границ жилья. Михална не хуже заправского шпиона или юркого таракана устремилась на вражескую территорию. Действительно, бояться воров соседке не стоило. В квартире совершенно нечего было красть, разве что утащить старый, оставшийся от прежних жильцов половичок. Бабка лавиной неслась в единственную комнату. Там стояла панцирная кровать. Совершенно без всего. С оголенными пружинами. Матрас с бельем был свернут рулоном рядом. Михална провела рукой по пружинам. Это было почти забытое движение. Так она делала только в детстве. Бабка села на кровать. Пружины податливо заскрипели, словно клавиши под требовательным касанием пальцев. Тело само взмыло над сеткой, словно перо от нагретого воздуха. По крайней мере, так потом сама себе объясняла Михална. Иначе и быть не могло, совершенно ж ясно. Не иначе как наваждение. Ноги Михалны подогнулись, чтобы распрямиться и…

Она летела к потолку и смеялась, а кровать пела на разные лады: то ворчала бабушкой, говоря «бросай глупости, а то пирожки остывают», то притворялась школьной любовью – рыжиком, что, садясь за партой сзади, пальцем касался ее девичей шеи, отчего по спине вниз бежали мурашки, то вдруг слышался голос студенческой аудитории, где скрипели ручки в запотевших руках, а за окном куражился зеленой листвой май. Много-много чего неслось мимо в этой волшебной карусели. Пожалуй, никогда, даже в детстве, Михална не была такой беззаботной и беспечной, проживая в минутах полноту жизни, как пчела, что несет мед в брюшке, совершенно не думая о том, что кто-то может ее застать за совершенно странным для почтенной матроны занятием.

Лена Озоль

Слухи

Февраль – месяц паскудный, богатый на пакости. Вот и в этот раз не обошлось.

Кухня коммунальной квартиры № 27 в Лялином переулке – место традиционно бабское – сегодня бурлила не от борщей, не от кипячения белья в эмалированных тазах, коими занимали поочередно горелку примуса, вызывая толчею и ругань: «Сегодня моя очередь», «Ну уж дудки, глазенки-то протри, расписание для кого повесили?!» Нет, всегда шумная, бестолковая, разрозненная кухня кипела вокруг одной, одинаково волновавшей всех, темы.

Казалось, только схоронили Ольгу Петровну Керц, царствие ей небесное, сожилицу столетнюю, рухлядь старую, сплетницу последнюю, божьего человека. Схоронили по-людски, не обидели. Трешку конторщику сунули, венки, несмотря на мороз колючий, нашли, гроб к подъезду вынесли. Как-никак, раритет местный: бабка-загадка. То ли бывшая дворничиха, то ли из бывших этих – иначе как объяснить, что комнатку такую себе отвоевала: не проходную, справную, восьмиметровую. Керц была старухой хитрой, про других все слушала, а про себя – ни гугу. В коммуналке появилась она самой первой, еще до всех жильцов. Будто бы и дом их, бывший доходный, прямо вокруг Керц построили. Да и кто разберет, что там до революции было.

Комната после бабки осталась шикарная. Боковая, правенькая. Не большая, не маленькая. В такую в наши дни не одну бабку, а целую семью с младенчиком при желании можно впихнуть. Так что сразу после похорон на повестке дня оказался один вопрос: кому добро достанется?

Больше всех орала, конечно, Никитина-старшая. Оно и неудивительно, жилка рабочая, оба с супругом заводские, из старых коммунистов, сыну восемнадцать стукнуло – он Наташку-сокурсницу привел жить-поживать, да не одну, а с пузом. На дворе зима, к лету должна разродиться.

А у самой Никитиной в комнате и без них полный комплект: парнишка-школьник и Яночка, вообще кутенок, шестилетка. И куда всех деть? Еще повезло, что комната у них была самая большая, кусок бывшей столовой. Поделили кое-как на две части стенкой – вроде бы терпимо. Но раз уж такой счастливый случай, как смерть, почему не воспользоваться?

Осторожно спорил Иннокентий Палыч, начальник Первой образцовой типографии, что-де племянница его, Глашенька, интеллигентнейшая девушка из Гомеля (приемщицей у них служит), все по углам да по подружкам скитается. В общежитии мест нет, пожалейте девку, чай