Шестая река - Наталья Веселова

там многа написала и жалка што никто никагда ничиво ни прачитает. Ты дастань иё Тоня и палажы так штоп патом люди нашли когданибуть. Толька ни сичас, а кагда нашы придут, иначи многим людям плоха будит. Но я хачу штоп хоть мая доч правду узнала обафсём. Я сказала чесное комсомольское. Маша савсем затихла и я ни знаю дышыт ана или нет. Вечиром палицай на руках принёс Веру Иванавну и бросил к стене. Та ни шывелица вапще. Я сматрю – а у ниё фся кофта разорвана и абои груди атрезаны и запиклись коркай. Я так и затрислась фся и слова сказать ни магу, а палицай гаварит мне что тибя велено атпустить, катись дамой каму ты нужна тут. Я патхватилась и как пабигу! Бигу и вою так слезы и катяца. Прибижала в Пески к нашый бапке Алёне. А в Песках у нас немцы часта растреливали партизан и фсех вапще ну жыдов или сабатажников. У стенки каторая адна асталась ат школы, кагда иё ище раньши разбамбили. И черес дня три притащили Веру Иванавну и у стенки пасадили она сама ни магла стаять, ищё поп какойта в рясе, он тожи пачти ни шывилился и был весь в крави. И с ними рыжую бабу тожи фсю пабитую, но ана сама шла и с ней два пацанёнка. Ана стаит у стенки гордая такая бутта ни на казнь пришла, а на первамай. Один пацанчик стаял белый са страху, дражал, но ничиво ни гаварил, а другой вдрук стал хныкать и кричать нинада, нинада! А рыжая баба иму рукой рот закрываит, а на руке тряпка фся крававая. И вдрук гаварит спакойна так, патирпи сынок, видишь ету стенку? Пряма за ней начинаица Царство Нибесное, ани выстрилют стенка упадёт и мы сразу туда вайдём. Я ей пачимута дажи пазавидавала, ни знаю. Такая ана давольная была. Тут их фсех и пастриляли и ани упали, толька тот пацанчик фсё дрыгался и хрипел, так афицер иму лична в голаву стрельнул. А Машы сриди них не была, ана наверна ищё в камире умирла. Так и жыла я с бабай Алёнай целый гот, пака нашы ни пришли в июли. Наш сафхос заработал и сказали заатехника нету, я и гаварю што люблю жывотных. Тагда предсидатель наш, харошый мужык и гаварит, ну паедишь в Великии Луки учица я тибе направление с пичатю дам. И дал позафчира, а зафтра тилега идёт туда. Но я Машы чесное комсомольское дала, паетому нада исполнить што абищала. Тагда я прибижала сюда в Дубовое и нашла ету амбарную книгу как Маша сказала. А карандаш у миня в кармане свой есть малинький. И ришила я от сибя даписать што да как, штоп была панятна пачиму Маша большы ни пишыт. Толька ни знаю, куда спрятать. Думаю паложу в старый сломаный самавар. Ево абизательна пасмотрит радня, кагда приедит. А я сама еду в Великии Луки зафтра.

С комсомольским приветам. Тоня Казакова.

Да здраствует пабеда гиройской Краснай Армии на фсем зимном шару!

***

Арс сидел, сжимая обеими руками кружку с кофе, на кухне, у медленно наливающегося сизым светом окна. Такие уж теперь пошли ночи – еще не белые, но уже и не совсем ночи. Сердце трепыхалось, как подстреленное, толпились неуместные, отвлеченные мысли… Что же это такое? Он раньше и пострашней читал – да и фильмов сколько о войне вышло… Его поколение воспитывалось на подвигах подпольщиков, а по «Молодой гвардии» он и вовсе вступительное сочинение в Универе писал… Тема до сих пор перед глазами, как на университетской доске мелом написанная: «Жизнеутверждающее начало в романе А. Фадеева «Молодая гвардия»» – другие наивные абитуриенты, выбрав тему по русской, а не советской литературе, бились, закусив губу, над поэмой Некрасова – и нахватали «трояков», не управившись с авторской пунктуацией, а он хорошенько припомнил старый черно-белый фильм – и написал на «пять»… Арс и сейчас не забыл сцену казни молодогвардейцев: красивые, гордые и презрительные, в изорванной одежде, с небольшими кинематографичными ссадинами, некоторые разве что слегка прихрамывают – во всяком случае, у всех вполне хватает сил вдохновенно петь «Интернационал»… Ладно, положим, потом он узнал, что ребят истязали ужасно, причем, непонятно, ради каких секретных сведений: организация к тому времени была полностью разгромлена, и всю ее подноготную немцы уже знали от предателей. И все-таки большинство героев шло на смерть, высоко подняв голову, – и на своих ногах, как и Зоя Космодемьянская, и Лиза Чайкина… Зину Портнову на расстрел тащили, но ноги ей прострелили во время попытки побега… А главное – их подвиги были тщательно изучены историками, всех посмертно удостоили государственных наград, слагали о них песни, ставили в пример, на котором воспитали три поколения! Но кто слышал о замученных и казненных подпольщиках – докторе Вере Мельниковой, священнике Льве, его дочери Руфе и ее двух восьмилетних сыновьях, которые тоже помогали партизанам?! И о приезжей ленинградке Марии Иконниковой… Нет, выходит, далеко не всех вспомнили и почтили: канонизировали, сколько нужно было, – и вознесли их страдания на пьедестал. Кстати, именно благодаря пыткам, через которые пришлось пройти тем несчастным, после войны произошла основательная дегуманизация всего общества, что особенно сказалось на медицине… Почти сорок лет Арс содрогался, вспоминая, какие истошные крики неслись из кабинета детского стоматолога, когда их пригнали всем классом в поликлинику «на санацию», – и как в перерывах между воплями раздавался искренне возмущенный голос врача: «Пионеры-герои терпели, когда их пытали! А ты не можешь пять минуть посидеть спокойно. Как ты выдержишь пытки, если придется?!». В тот день у Арсика не нашли никаких больных зубов, а потом он стал ходить с мамой лечить их к ее клиентке, шившей бесконечные платья в мамином ателье, – и тогда же мальчик с изумлением узнал, что после единственного легкого укола лечение становится совершенно безболезненным, но рассчитывать на это могут только знакомые…

А всех остальных готовили, наверно, в герои! Без тех благодатных «уколов» полвека после войны зашивали раны, вправляли вывихи, собирали смещенные переломы… И, пытая людей на законных основаниях, всегда находили оправдание: стойкость героически терпевших, казавшихся каменными подпольщиков!

Они и были в его детстве такими – в крайнем случае, гипсовыми, редко – мраморными, а страдания их виделись такими далекими, безвозвратно канувшими, уж к нему-то явно не имевшими никакого отношения… Ну, жалко, конечно… Но когда это было! А вот оказалось, что родную бабушку – двадцати восьми лет… Которая однажды обожгла руку о печку