Шестая река - Наталья Веселова
Он проехал по трассе еще сколько-то, постепенно отходя от шока встречи не столько с ожившей покойницей-«плечевой», сколько с ее незаметным, ни слова не успевшим произнести сутенером, – и припарковался у обочины прямо на трассе, включив «аварийку» и стараясь дышать как можно глубже.
«Итак, она жива. Хорошо это или плохо? С одной стороны, сажать меня теперь, вроде, не за что, никто не ищет, да и она явно не узнаёт… А с другой… Для меня-то что изменилось? Да ничего! Я утопил человека, не зная точно, мертвый он или нет. То есть, в глубине души допускал, что женщина живая, и просто избавился от проблем… Она как-то выбралась из воды – мало ли, что могло быть! Может, это теперь жизнь ее проституткой сделала, а раньше она была чемпионкой области по плаванью! Или помог кто-то… Да какая теперь разница… Главное, что я не просто хладнокровно это сделал, а даже мысли не допустил, что можно поступить по-другому… Хорош внучок у бабушки Маши…».
Над шоссе стремительно и грозно промелькнули два боевых самолета с красивыми, грациозно изогнутыми хищными носами, устремленные все туда же, на пылающий юг, – Арс проводил их внимательным, почти завистливым взглядом. Звал же его туда – на исходе зимы, в самом начале еще, сокурсник, голубоглазый шустрый Вано, – корреспондентом набирающего обороты новостного портала, соблазнял небывалыми деньгами и славой… «Да ну, на фиг, еще пристрелят – никакие деньги не понадобятся! – отмахнулся тогда Арс. – Мне ипотеку не закрывать»… Где ты, Вано, сейчас? Может, найти тебя и попросить… Вот и устроится все, а может, и искупится – кровью, как положено: там – наши, здесь – враги, посередине – линия фронта, и бабушка благословит, и святой Игнатий одобрит, и Родина не постыдится непутевого сына… Страшно? Уже почти нет.
Смартфон, валявшийся на сиденье, залился сентиментальной мелодией и явил прекрасный Евин лик – Арс едва совладал со скользким экраном, чтобы ответить.
– Арсений, ты уже в Дубовом? – спросила она странным, точно упавшим голосом.
– Нет, – как мог спокойно ответил Арс. – Ева, она жива, это точно… Я только что ее видел и, мало того, прикасался к ней и… разговаривал… – он сразу вспомнил, как именно, и нервно хохотнул. – Но она меня явно не помнит…
– Тем лучше, – нетерпеливо оборвала подруга. – Тебе надо немедленно возвращаться, Арс. Незачем ехать. Я нашла продолжение.
– В каком смысле? – поразился он. – Что ты говоришь такое?
– В прямом, – тускло сказала Ева, словно едва ворочая языком. – На задней обложке, внутри и снаружи, сделана последняя запись… Простым карандашом, не химическим, как все остальное… Поэтому она практически исчезла за эти годы… Только с таким зрением, как мое, можно было заметить, что на картонке что-то есть… Приезжай.
– Что… Что… Что там написано?.. – Арса начала исподволь колотить дурная внутренняя лихорадка.
– Я не могу сказать вот так, по телефону… Это слишком… Слишком… В общем, ты должен сам прочитать… Я взяла лупу у тебя в столе, села под яркую лампу и все обвела ручкой… Там так мелко написано, убористо… Я все расшифровала. Все… И, знаешь… постарайся поскорее. Я… Мне… Стыдно признаться, но мне страшно наедине с этой тетрадью.
4 синтября 1944 года
Миня завут Тоня Казакова. Мне 19 лет. Я зафтра уижаю учица на заатехника в Великии Луки по направлению из нашева сафхоза. Праклятых фашистаф летам прагнала доблисная Красная Армия рабочих и кристян. Я ище на Пасху прошлава года абищала Машы найти ету книгу в нужнике за шистой от акошка даской и выламать иё стамескай. Я тагда сидела в тюрьме на Никрасавскай, патамушта папала в аблаву а у миня начивала систра ис Песков бес разришения от бургамистра. Миня били па морди и гаварили, карова тупая, сколька рас тибе пафтарять што нильзя пускать чюжых. А я им, ана ни чюжая, ана систра. Но в нашей камире была Вера Иванавна врачиха, ана сразу гаварит мне ни бойся Тоня тибе ничиво ни зделают. Скора атпустют. Я паняла, што наша врачиха и ета Маша были абои связаны с партизанами. Их ктота выдал, а ани ни знали кто. Какаята свизная девушка. Ани шиптались, а я слышала случайна и гаварю им я ни выдам, если нада што, мала ли, я патом на воли перидам, патамушта я комсомолка и работала в сафхозе пака немцы ни пришли. Но ани сначала ничиво ни сказали и в сваем угле были толька вдваем. Сначала их на дапросах били нимношка, и ани друк друшки мокрыи тряпачки прикладывали. Но аднажды ночю Машу взяли на дапрос и толька утрам ана вирнулась. Ну как вирнулась, иё палицаи фтащили и на пол швырнули бес памити и фсё платишко в крави. Я как закричу са страху. Вера Иванавна падпалзла к ней и хатела чтота памочь, но как задахнёца! Лицо руками закрыла и воит, а мне страшна. Тагда я тожи падпалзла пасматреть што ети звери с ней зделали. Сматрю – а у ниё на абоих нагах нижы кален толька белыи костачки ва фсе стораны тарчат и мяса куски балтаюца. Маша лижит как мёртвая и фсё, в крави и какашках. Я пакрыла иё старай кофтай. Днём толька глаза аткрыла чуть и шепчит тиха. Мы с Верай стали слушать и воду ей дали пить с лошки. Маша фсё шепчит мы идва разабрали. Гаварит што я никаво ни выдала, сначала ни знаю как сил хватила, а патом ни чуствавала ничиво уже. Пауль гаварит сам мне ноги ламал на спицальной машыне для пытак и вит зделал што вапще миня ни знаит. А перит етим палицаиф пазвал и сказал, кто хочит? И налители гады. А ищё раньши гаварил любит и жыница хател. И заплакала сильна так што слёзы пряма на пол тикли. Вера спрасила иё, очинь больна, да? А Маша ей шопатам гаварит, што я ни от етава я о сваём. Вера мне патом ищё успела сказать што Маша да вечира ни дажывёт, и иё тоже на дапрос взяли, я ни видила иё долга. У Машы спирва был брет и ана фсё звала каковата Игнатушку мужа наверна или сына. А патом вроди пришла в сибя и гаварит мне. Гаварит там у миня в диревне Дубовое в нужнике за даской шистой справа от акошка лижит ниска у пола в стене книга амбарная. А ключь от дома пот крыльцом задним. Я
