Шестая река - Наталья Веселова
– Да, ошибку совершила твоя бабушка, что и говорить, – обернулась от плиты Ева; она вымыла свои атласные волосы и теперь, в полумраке, выглядела глазастой белолицей лорелеей. – Не стоило ей так сильно этого немецкого парня злить – ведь чувствовала же, что надо соглашаться и не кобениться. Ну, и чего достигла? «В крови, какашках, и белые косточки во все стороны торчат»… Фу. Меня, когда читала это, чуть не вытошнило. А, главное, зачем? Все равно всю их ячейку казнили. И не то что ордена посмертно не дали – не вспомнил никто. А вообще, ужасно это все. Не надо было ворошить.
Арс медленно поднялся и молча двинулся к женщине. Кажется, он замахнулся ее ударить, но не смог. Или хотел сказать что-нибудь такое… такое… Но речь не шла с языка. Он просто молча наступал на нее, не отрывая взгляда от ее потемневших глаз, – и она послушно пятилась в коридор, тоже пытаясь что-то сказать, но глотая свои бедные слова. Пантомима разрешилась светом – женщина наткнулась бедром на выключатель – и расколдовалась, стряхнула страх:
– Ах, ты Боже мой… Ярость благородная вскипает, как волна, – и вся на меня… Ну, надо же, какой романтик оказался, а я и не знала… – и сразу привычно пошла на попятную, животно боясь потерять возможного осеменителя: – Ну, извини, извини, я не хотела никого обидеть…
– Ты… Ты… – вырвалось у Арса, но он сразу вспомнил утреннюю сцену с «плечевой» на трассе и, почуяв, что сейчас произойдет ее кошмарное, наизнанку вывернутое повторение в других декорациях, опустил руки и перевел дух: – Просто – вон. Прямо сейчас. Быстро.
Происходила еще какая-то мелкая суета, бабьи визгливые обвинения, цоканье каблуков, щелканье замка ее сумки, звон разбившейся пудреницы… Он не знал, как перетерпел все это до того, как, наконец, остался один.
Постоял у двери, но думал недолго: рванул дверцу встроенного шкафа, выдрал с верхней полки бесформенный коричнево-зеленый, как жаба, старый рюкзак. В комнате распахнул шкаф и принялся вываливать вещи на кровать без разбору. «Что туда берут? Теплый свитер… Рубашки не надо… Белье, носки… Штаны запасные… Футболки, наверное… Шерстяной бадлон, куртку… Там уже лето, жарко – а если ночью на улице? В смысле, в блиндаже… Ботинки покрепче… Да, вот эти… И еще, наверное…» – Он остановился, достал телефон и набрал номер, прижал его к уху плечом, одновременно утрамбовывая рюкзак:
– Алло, Вано? Ты здесь? Ненадолго? Слава Богу! Знаешь, а я решил – тоже… Только не корреспондентом, а… просто добровольцем… Скажи мне – как… Как это можно сделать? – А про себя подумал: «Надо же, и на войну иначе, как по блату, не попадешь…».
…И вот уже в пятый раз за этот едва начавшийся май двадцать второго безотказный труженик-«фольксваген» один за другим торопливо глотал сухие километры Киевского тракта. Монах Игнатий, конечно, не хотел бы, чтобы грешник Арсений заживо гнил в колонии-поселении, копя в разбитом сердце желчь и злость на соседей по этой планете. Но нельзя было и оставить все, как есть, – ради бабушки Маши, умершей на полу тюремной камеры, ради не живого и не мертвого, жалкого существа в пошлых туфлях и с кукольной гривой волос, ради всех похожих и не похожих на них женщин этой холодной бледной весны, – и тех, стойко терпящих военное лихо или взявших в руки оружие – там, на грохочущем юге… Ради неведомой грядущей истории человечества.
Но был на этой знакомой трассе один поворот, куда предстояло сначала свернуть.
Шестая река
Арс даже не знал, как называется река, на которой стоит сонное село Погребенье. В прошлый раз он видел ее ночью после достопамятной грозы – черную, как нефть, враждебную и зловещую реку смерти в пологих берегах, поросших острой, как скальпель, осокой. А приехал – на дружелюбный зеленый пляж, покрытый веселыми головками цветков мать-и-мачехи, с уютным детским «лягушатником», огороженным нежным юным камышом, с усталыми спинами отдыхающих поодаль лодок… Одну он узнал – четвертую слева, меланжево-голубого окраса, совершенно невинную на вид. Подошел, приподнял: чудо-ключик лежал на своем месте, в гнезде, свитом из потемневшей бронзовой цепи. Стало быть, хозяин уже пользовался лодкой с той ночи и потом все устроил аккуратно, по-своему. А может, и сейчас он спешит порыбачить на зорьке, и вот-вот раздастся из-з кустов удивленное: «Арсюха! Приехал, черт! Вот сюрприз!» – и будет не отговориться…
Арс отошел в сторону и сел на лысое от времени бревно. Вот, значит, какая она при свете – безопасная, не особенно широкая, даже приветливая. Но омут – вон там, за лобастым валуном ниже по течению, туда попадешь – и все… В эту секунду Арс испытал странное редкое ощущение – будто в сердце что-то вонзилось, безболезненно, но ощутимо задев какой-то толстый напряженный нерв. Собственно, это было второй раз в жизни – однаэды он тоже сидел на берегу и глядел на золотящуюся перед ним реку, звеневшую смехом, плеском и жизнью, и в какой-то миг понял, что не ошибся, и одна из круглых ротастых голов действительно ушла под воду навсегда, уже никогда не вынырнет, – а у него была и безвозвратно исчезла возможность не допустить этого… Точно так же, как сейчас, дрогнул тогда сердечный нерв, и без пяти минут первоклашка Арсик, все еще в плотных резиновых объятьях белого лебедя, вскочил и сломя голову побежал к реке, бросился в нее и погреб от берега, и отчаянно скрипела тугая крашеная резина вокруг туловища, но вдруг лебедь словно выдохнул – и замоталась пустая птичья голова – а снизу налетело и подхватило что-то мощное и ледяное…
Надо проверить – действительно ли она могла выбраться… Ничего страшного: плавает он нормально. Арс поднялся и содрал через голову свитер, стоптал с ног легко упавшие джинсы с носками и кроссовками, разбежался по холодным и влажным желтым цветкам, в два прыжка перескочил мелкий детский затончик – и ухнул головой вперед туда, где кончалась невидимая граница, за которой ждало жуткое и заманчивое «и все»… Огненный холод
