Останемся друзьями - Хейзел Хейс

Я понимаю.

– Правда?

– Конечно. Ну, судя по тому, что ты вчера рассказала о своем бывшем, он настоящий мудак.

– О боже! – Я сгораю от стыда, вспоминая, как по пьяни жаловалась Тео, что все мужчины, по сути, придурки. – Извини.

– Не стоит извиняться. И я понимаю, почему после него ты боишься отношений. Так что нам не обязательно встречаться, если не хочешь.

Я не нахожу слов. Мне определенно хочется с ним встречаться. Просто при мысли об этом меня охватывает парализующий страх, только и всего.

– И хотя прямо сейчас я бы с радостью тебя поцеловал, – добавляет он словно между прочим, – нам и это не обязательно делать. И знаешь… Вообще, не обязательно делать ничего такого, чего ты не хочешь.

Я хихикаю, и Тео ободряюще улыбается.

– Внесу предельную ясность, – продолжает он, – я был бы очень рад, если бы когда-нибудь ты тоже захотела меня поцеловать. Однако никакого давления. Можем просто дружить.

Я невольно взвизгиваю от смеха.

– Мы не можем дружить!

– Еще как можем, черт побери! – восклицает Тео внезапно очень дерзко и очень по-английски. – Если только с таким условием мне будет позволено проводить с тобой время, то я стану самым лучшим твоим другом!

Я оценивающе смотрю на него несколько секунд, по-прежнему посмеиваясь, затем протягиваю руку через стол.

– Ладно, – говорю я, и он пожимает мне руку.

– Вот и славно.

Все это время в комнате работал телевизор без звука. Прежде мы не обращали на него внимания, но теперь я замечаю предупреждение об экстремальных метеоусловиях по вечерним новостям.

– Черт! Сделай погромче, – прошу я, и Тео идет за пультом. Бедняжка репортер стоит посреди снежной бури, вцепившись в микрофон обеими руками и перекрикивая завывания ветра. Она призывает людей по всей стране оставаться дома и избегать ненужных поездок.

– Что ж, – пожимаю я плечами, – пожалуй, можно и открыть ту бутылочку вина.

Мы решаем переждать непогоду и включаем «Звездные войны». К трем часам ночи мы закончили «Новую надежду» и «Империя наносит ответный удар». Вскоре после начала «Возвращения джедая» мы оба отключаемся на диване.

Когда я просыпаюсь, мои ноги закинуты на колени Тео, а на лодыжках лежат его ладони. Снаружи воет вьюга, швыряя в окно крупные хлопья снега. Я просматриваю новости: DART закрыт, как и большинство автобусных маршрутов, дороги признаны опасными. Я ставлю чайник, затем иду в ванную и пытаюсь спасти то, что осталось от вчерашнего макияжа.

Когда Тео начинает копошиться, я протягиваю ему чашку чая и передаю новости.

– О нет, – сонно бормочет он, – полагаю, придется тебе остаться здесь еще ненадолго.

– Полагаю, придется, – говорю я, вновь устраиваясь на диване.

– Чем вчера закончился фильм? Я заснул.

– Ну, все космические медведи переходят на темную сторону и подавляют восстание. Так, ничего особенного.

– Ого, неожиданная концовочка.

Тео замечает, как я пытаюсь устроиться поудобнее в своем слишком коротком, слишком обтягивающем платье.

– Одолжить тебе какую-нибудь одежду? – предлагает он.

– Господи, умоляю!

Он находит мне пижамные штаны и футболку, затем достает стопку пыльных настольных игр, и мы весь день играем в их наименее скучные вариации. Сперва в версию «Монополии», где цель игры – обанкротиться (легче сказать, чем сделать), затем несколько раундов ругательного «Эрудита», в котором представлены такие полуматерные перлы лингвистики, как «мудозвон», «козлодой» и «долбоящер». Я особенно радуюсь, когда мне удается превратить «пень» в «дурпень», набирая тройное количество очков и тем самым выигрывая игру.

Погода за окном все бушует, поэтому в магазин не сходишь, и вечером Тео готовит пасту с помидорами, моцареллой и свежим базиликом, оказавшимися у него в холодильнике. Блюдо получается самым вкусным из всех, которые я когда-либо пробовала, и мы едим, свернувшись на диване, запивая еще одной бутылкой вина.

– И какого фига ты не шеф-повар? – вопрошаю я, практически вылизав тарелку.

Тео смущенно смеется.

– Предлагаешь отказаться от головокружительных высот бухгалтерии? Чокнулась?

Он шутит, но в голосе слышен оттенок грусти.

– Ты всегда хотел стать бухгалтером? – интересуюсь я.

– Нет. Мама хотела, чтобы я стал бухгалтером. – Он улыбается. – Я хотел стать игроком в регби.

– Да? И почему не стал?

– У нее дар убеждения. Кроме того, я не очень хорош в регби.

Еще одна шутка с оттенком горечи. Я решаю не вдаваться в подробности.

– А я хотела стать космонавтом. Но не дружу с математикой, и меня тошнит на американских горках.

Тео смеется.

– И поэтому ты решила стать писателем.

– Я бы не назвала себя писателем, – возражаю. – Я просто хожу на курсы писательского мастерства и сочиняю рецензии для журнала о путешествиях.

– Ты пишешь, следовательно, ты писатель. И некоторые твои рассказы опубликованы, разве нет?

У меня непроизвольно округляются глаза.

– Ты их читал?

– Ага, – говорит он, немного смутившись, – они классные. То есть мне понравились. Если тебе интересно мое мнение.

– Очень интересно, спасибо.

У меня возникает непреодолимое желание прикоснуться к его ноге, и я уже готова ему поддаться и протянуть руку, когда Тео встает и начинает убирать со стола.

Я иду за ним на кухню и берусь помыть посуду, раз уж он готовил. Закончив, я нахожу Тео в спальне, где он прибирается. В углу стоит проигрыватель, из которого льется музыка, и я стою в дверном проеме, наблюдая за ним и слушая песню – отдаленно знакомую. Спальня Тео, как и гостиная, несет в себе отпечаток хозяина. Все стены завешаны постерами, и у него весьма внушительная коллекция пластинок для человека, который живет в съемной квартире. Одна дверца шкафа сверху донизу покрыта полароидными снимками людей – полагаю, друзей и родственников Тео. Сам он на фотографиях не появляется: вероятно, потому что он снимал.

– Подумал, ты захочешь сегодня поспать в свежей постели, – говорит Тео, заметив меня в дверях. Он только начал менять белье с полосатого синего комплекта на другой, с большими зелеными, красными и черными кругами. Необычный, но к стилю комнаты подходит.

– Спасибо, – говорю я. – Прости, что опять тебя стесняю.

Тео только пожимает плечами. Я киваю на проигрыватель и спрашиваю:

– Кто поет?

– Джефф Бакли.

– Никогда о нем не слышала.

Тео выглядит оскорбленным до глубины души.

– Джефф Бакли, – повторяет он так, словно пытается освежить мою память, – был самым культовым музыкантом двадцатого века.

– Был?

– Умер, не успев закончить второй альбом. Записан только один полноценный студийный альбом.

– Этот? – спрашиваю.

– Нет, эта песня из коллекции его выступлений вживую.

Тео откладывает простыню и передает мне конверт от пластинки. Я читаю название вслух:

– «Живу в Sin-é». «Это всё».

– Что всё?

– Sin-é, – говорю я, – по-ирландски означает «Это всё».

– Хм, – отвечает Тео, усмехаясь про себя, когда я возвращаю ему конверт. –