Где начинается Европа - Тавада Ёко
Ксандер научился великолепно управляться с марионетками. Он орудовал ею одной рукой, глядя в сторону. В другой держал сигарету.
– Он переживал. Он думал, что-то случилось.
Скрипач тонкими, длинными пальцами начал снимать с куколки одежду, слой за слоем. Теперь лоскутки шелка цвета свежей крови взмывали в воздух и по очереди оказывались на полу. Когда был снят последний слой, от куклы осталась только голова, без тела.
Затем скрипач снял с себя смокинг, белую рубашку и брюки, под которыми не оказалось члена. Только две тонкие ноги. Как у детских игрушек.
– Разве без него не странно? Я смогу сшить его из лоскутков. Или лучше вырезать из дерева? – как-то предложила я, но Ксандер разозлился. Он не мог слушать, как легкомысленно я об этом говорю.
– Даже без этих штук мужчины и женщины разные. Мужчинами управляют нити сверху, а женщинами манипулируют со спины. Мужчины сделаны из дерева, женщины – из шелка. Мужчины могут закрывать глаза, женщины – нет. Этого достаточно для мужчины, чтобы влюбиться.
Поэтому тело скрипача оставалось нетронутым.
– Она не онемела, правда? – взволнованно спросил скрипач. – Она не забыла слова, которым он ее учил?
Суставы скрипача щелкали, как кастаньеты. Он дрожал. Мы надолго забыли очевидное: куклы не разговаривают.
– Нам лучше лечь спать. Завтра всё будет иначе, – сказал скрипач, и Ксандер залез в кровать.
Внезапный звонок телефона буквально прорезал тьму. Может быть, звонила та женщина. Ксандер поднялся, чтобы взять телефон. Я схватила его за руку. Он снова лег.
– Может быть, у нее новый любовник? – проговорил скрипач.
Телефон прозвонил семь раз. Моя мать всегда ждала семь гудков перед тем, как бросить трубку. Может быть, она заболела. В Японии одиннадцать часов. Позвонить ей? Но как я позвоню без языка?
Услышав дыхание Ксандера, я тихо засунула палец в рот. Языка там не было.
6
Следующий день – воскресенье. Я проснулась оттого, что в кухне звенела посуда. Похоже, Ксандер готовил кофе.
Взглянув в зеркало, я увидела здоровую женщину, как на фотографии. Щеки розовели, как персики, а губы невольно растягивались в улыбке. Тенями я нарисовала под глазами темные круги, как от бессонницы. Затем нанесла на губы толстый слой белой пудры. Так они казались неживыми. Наконец я слегка помазала уксусом уголки глаз, и кожа съежилась, появились морщинки. Потом я оторвала фотографию и пошла на кухню, где Ксандер стоял у окна спиной ко мне.
Внутри черепа эхом отзывалось его имя, но я не могла его произнести. Я достала из холодильника молоко и начала его подогревать. Ксандер повернулся, положил руки мне на плечи, но, заметив молоко, сразу вышел. Он терпеть не может запах кипящего молока.
Скрипач и куколка уже сидели за столом, одетые в нарядные воскресные костюмы.
– Что с ней случилось вчера?
Скрипач долгое время ждал ответа, затем смирился и горько вздохнул:
– Кажется, она разучилась говорить на языке, которому он ее учил.
Я резала хлеб. Ксандер ничего не ел. Хлеб был свежий, влажный, еще липкий. Я хотела сухого хлеба, черствого, как уголь.
– А она отведет его туда, куда вчера ходила?
Я кивнула.
Безлюдным воскресным утром мы отправились к отелю.
Я хорошо помнила дорогу туда. Мы вышли из черного хода, пересекли улицу на светофоре и свернули в узкую улочку. Утреннее солнце освещало все плиты тротуара, старые и серые стены зданий – и в них не было совсем ничего таинственного. Я уже оттуда видела окна подвала.
Стекол в этих окнах не было, только железные решетки, покрытые паутиной. Присев, я заглянула в полумрачное помещение. Кроме нескольких горелых черных предметов и обрисованного мелом человеческого силуэта – ничего. И черные, обгоревшие стены.
– Это здесь? – спросил Ксандер.
Я кивнула. С лестницы спустилась пожилая женщина. Она подозрительно нас оглядела и поинтересовалась:
– Вы что-то ищете?
Ксандер кивком указал на окно подвала и спросил:
– Что здесь случилось?
– Здесь? С месяц назад здесь сгорела женщина. Она покончила с собой. Так тут всё и осталось. Они думают, что это было убийство. А лучше бы прибрались поскорее. Иначе крыс станет только больше, и бездомные разведут притон. Вчера ночью я слышала голоса, перепугалась. Я живу прямо сверху.
– А что за женщина-то?
– Ей было лет сорок пять. Она жила одна, тихо, мы так, здоровались только. Вроде в отеле работала. Какое тут убийство?!
– Почему вы так думаете?
– Ну, кому надо ее убивать, верно?
– То есть она покончила с собой?
– Ну, одна жила, ей, наверное, было одиноко.
– А может, несчастный случай? Может, она курила и подпалила случайно волосы сигаретой.
– Не знаю. Да и женщине одной жить нехорошо.
– Она умерла с месяц назад?
– Да, примерно так.
По пути домой я не очень хорошо видела, поэтому протерла глаза и поняла, что они мокры от слез. Я попыталась разглядеть свое отражение в витрине. Глаза покраснели и опухли, а лицо выглядело как сад после тайфуна.
Когда Ксандер заснул, я одна пошла в тот серый подвал. Ночь была туманная. Вдали кто-то опять неуклюже разыгрывал гаммы на ксилофоне. От них я рефлекторно помчалась вперед.
В окне подвала горел тусклый свет. Я понеслась по неосвещенной лестнице и постучалась в дверь. Она тихо открылась, и из проема беззвучно вышла женщина. Она обняла меня – а я тяжело дышала, моя грудь ходила туда-сюда.
– Заходи. Без тебя мне было бы так одиноко.
Ничего в комнате не изменилось с прошлой ночи, и всё, что я видела утром, представало сном. На столе одиноко горела свеча. Женщина налила мне бокал красного вина. Оно пахло кровью. Она отрезала кусок хлеба. Он был всё так же сух, на вкус как уголь. Но сегодня мне понравился этот вкус. Несколько черных крыс выползли, привлеченные крошками.
– Туман такой густой. Город будто превратился в джунгли, – сказала женщина и погладила меня по руке.
В тех местах, которых она касалась, стали вырастать блестящие чешуйки. Они поблескивали зеленым и красным. Даже когда женщина задула свечку, они блестели.
– Слушай. Я говорю с тобой, потому что никто, кроме тебя, не может понять мою речь.
Дыхание женщины на моей щеке было стылым, как ночной ветер.
– Сначала все будут хвалить твои чешуйки, завидовать им, и тебе от этого станет очень радостно. Но однажды кто-то скажет, что хочет тебя убить. Все вдруг начнут тебя ненавидеть. От испуга и ужаса твой позвоночник станет мягким. Он больше не сможет держать голову, и та поникнет. Но тогда будет слишком поздно. Все станут бросать камни в твою голову, а они будут гулко
