Шестая река - Наталья Веселова
– Есть будешь? – не отрывая глаз от экрана, спросила она, кивая на плиту, но не двигаясь.
Арс понял безошибочно: я тебе не жена и подавать не обязана, достаточно того, что пожарила. Он покладисто поклевал со сковородки чуть теплую индюшатину и мягкие тушеные овощи, потом ткнул пальцем в кнопку кофемашины – и та забулькала, захлюпала, засопела… Он осторожно положил рядом с Евой прочитанный кусок дневника.
– Интересно? – она по-прежнему не глядела в его сторону, опять на что-то обиженная.
– Очень, – искренне ответил Арс. – И, знаешь, ее оболгали! Она не убежала с немцем! Господи, куда же она тогда пропала?! У меня там осталась последняя часть, небольшая. Я сейчас возьму кофе и пойду дочитывать. Не засну, пока не прочту… Как жаль, что дневник обрывается! Неужели так и не найдется продолжение?! Пожалуй, опять смотаюсь завтра к Харону, подстегну его хорошенько, да и сам основательно порыскаю.
– Ясно, – сказала Ева и поджала губы. – Я тебя больше не интересую.
Ну, да, конечно, он понял: любовница вьется в его доме с самого начала выходных, а они еще так и не занимались любовью; прикинул – может, утешить? – но неожиданно испытал приступ такого ослепительного отвращения, что удивился. Вот именно сейчас это невозможно. Пока он не дочитает. И пока не… Он сам испугался того, что готово было прорваться в сознание за этим «не». Арс встряхнулся:
– Послушай, у меня голова сейчас слишком занята другим… Чтобы расслабиться, надо глотнуть коньячку, но после него толком ничего не выйдет, сама знаешь. Я ведь уже не юноша влюбленный… Мне надо отойти от всего этого, правда. А тебе настоятельно рекомендую – почитай. Я сначала и сам думал, что тут записки… Ну, скажем, эдакой глуповатой тетеньки с промытыми мозгами, но… Здесь такое… Сама увидишь… Ты ведь любишь читать.
Ева бесконечно покупала настоящие, бумажные книги в хороших переплетах – только была поклонницей премированных иностранцев с хитро и оригинально закрученными, тонущими в нарядных парадоксах сюжетами (совершенно черный негр везет с сакральной целью сквозь девственные джунгли ослепительно белый рояль), а когда Арс однажды наивно спросил, почему ее не интересует современная русская проза, презрительно приподняла бровь: «А что, такая есть?».
– Давай… – неожиданно согласилась подруга. – Надоели эти рожи… – махнула серым брикетиком пульта – и сразу словно туго лопнул маленький экран.
Арс вынул из кофеварки тяжеленькую глиняную кружку – голубую в черную крапинку снаружи, шоколадную изнутри – и вдохнул горьковатый, чуть миндальный запах…
8/III-1943 г.
Восьмое Марта… Женский день… В прошлом году в этот день я еще что-то такое вспоминала – о празднике на том берегу, за первой рекой забвения. Сегодня я уже почти ничего не помню, потому что разве я – женщина? Полгода назад я хотя бы могла так называться в тот вечер, когда от безысходности в очередной раз поклялась бросить этот дневник, для надежности вновь замуровав его в стену уборной и даже приколотив гвоздями, сохраняя для любознательных грядущих поколений… Еще оставались красивые платья, дамские туфли, печеная картошка, смутная надежда, которая казалась неистребимой, но, как выяснилось, была успешно истреблена. Сейчас в моем доме – холодном и грязном, потому что почти нет дров, чтобы топить, и совсем – сил, чтобы убирать, – можно завешивать единственное мутное зеркало, как при покойнике. То существо, которое украдкой, отворотясь в страхе случайно глянуть на себя, шмыгает мимо исцарапанного посеребренного стекла, уже вряд ли можно назвать женщиной. Скорей, измученным бесполым существом, потерявшим всякую опору… Лицо приобрело глинистый цвет, глаза погасли, в туго завязанных волосах заметная проседь, а сами они стали не русыми и не каштановыми – просто посерели. На руки я давно не могу без ужаса взглянуть: они превратились в старушечьи клешни, и этим сказано все. Давно нет ни туфель, ни платьев, ни милых ленинградских безделушек, даже пластмассовой расчески, даже остатков пудры и обмылков – все ушло на толкучке за еду. Я расчесываюсь кривым сломанным гребнем свекрови, а моюсь и стираюсь щелоком, который, как заправская крестьянка, варю сама… Мой постоялец монах Игнатий – основной кормилец в отсутствие «подлых подачек» Пауля, которые вспоминаю теперь, испытывая нечто среднее между нежностью и злостью (на себя): почему я за минувший «тучный год» не догадалась прятать большую часть консервов, а играла в щедрость, позволяя друзьям-партизанам беспардонно грабить себя, а перед Руфой, хорошо обеспеченной своим отцом-священником, которому крестьяне несут и несут продукты, старалась не ударить лицом в грязь, заботясь о ее и без меня не голодающих детях?! Зачем я отдала ей всех кур в обмен на молоко, которого почти не видала?! Почему позволяла невозбранно, кружками выбирать мою соль, которой сейчас, голодной весной после неурожайного, пустого года, могла бы жить?! Теперь, когда, обменяв и раздав все, что имею, я практически голодаю сама, никому и в голову не приходит помочь мне: я же работаю! Да еще получаю бесплатную похлебку через сутки – неслыханная роскошь! – и «жалованье» от новой власти, на которое, правда, и полпуда муки не купишь… Даже Игнат, словно забыв, что живет у меня в доме, и не замечая, как я порой обхожусь кипятком и горбушкой, добытой на работе и сэкономленной, носит большую часть того, что собирает по деревням и – да! – у немцев, – именно Руфе, не мне: как же, у нее ведь дети! Сытые, здоровые и веселые, насколько я могу судить… Но спрос с меня не меньше, а больше, чем раньше: я все чаще таскаю от Веры Ивановны лекарства и бинты через пост, на котором меня за зиму уже дважды – дважды! – обыскали, и только чудом в те дни я шла «порожняком»; помогаю завшивленным раненым и с треском давлю ногтями их паразитов, разношу листовки со сводками Информбюро… Только теперь я делаю это все через силу, меня почти шатает от вечного полуголода и некой новой, незнакомой, вкрадчивой усталости – такой, что охватывает равнодушие ко всему, даже к вечно дышащей в затылок смерти; хочется просто сидеть не шевелясь – часами, сутками… Или завалиться набок и лежать с открытыми глазами, тупо пересчитывая сучки на стене… Но я редко могу даже поспать в относительном тепле после работы, свернувшись калачиком под овчинным тулупом покойного свекра; чуть улягусь – тотчас стук в дверь: «Машка, хватит валяться, наши пришли». Так и хочется ответить: «Да чтоб их черти взяли, этих «наших»!». Из-за которых дотла, с детьми и стариками, сожжены немцами несколько деревень в
