Пчелы - Екатерина Нигматулина
Глава девятая
Шершни
Глаза пса смотрели на проходящих людей пусто, слепо, сквозь. Жить на вокзале значило наблюдать человеческую комедию каждый день, ничему не удивляться. Сумки. Чемоданы. Угрюмая усталость. Два часа в день в одну сторону. Два часа — в другую. Людям на вокзале было не до жизни, тем более не до собак. Особенно таких, как он. Дворняжка, скрещение одной бездомности с другой. Когда-то палево-рыжий окрас — сейчас серо-буро-черный. Времена года наросли грязью на шерсти, как кольца на деревьях. Кто их считает? Молодой еще, но давно не щенок. Его обходили стороной, как люди обходят стороной все, что не вписывается в их картину мира. И ты с этим ничего не поделаешь. Если человек решил жить в мире без бездомных собак, он живет в мире без бездомных собак.
Но пес не жаловался. У пса был Пирогов, дежурный по станции. Пирогов жил в мире, где бездомные собаки как раз были. В мире Пирогова не было женщин. Женщин Пирогов одновременно презирал и боялся. «Зря баб из изб выпустили», — говорил Пирогов псу, грызя колбасные сухарики «Три корочки». Пес мизогинную повестку Пирогова поддерживал, вилял хвостом, получал в качестве поощрения партийной лояльности угощение. Баб обратно в избы, псу — сухарик.
Пирогов редко причесывался и еще реже брился. Забывал. «Чего ты ко мне пристала? У меня другие приоритеты, Галина!» — парировал Пирогов билетчице, отчитывающей его за прореженную клоками — то ли случайно, то ли нарочно, сказать сложно — бороду. Зато Пирогов не забывал кормить пса. Три раза в день. Все по-честному, брателло. Бутерброды с ливерной или докторской колбасой на завтрак. Шаурма или беляши на обед. Сухарики в полдник. Гречка с тушенкой на ужин. Два дня через два. Пирогов дежурил сменами.
Пес любил Пирогова какой-то мерцающей любовью, отстраненной. Пес ничто в жизни не воспринимал как должное. Ни к кому не привязывался. Да и Пирогов сразу четко обозначил правила: «Не смей за мной ходить. Кормить я тебя буду по-братски, пополам, но домой не возьму. У меня бабка померла, от нее кот остался, нервный очень, ему волноваться нельзя». Пес за Пироговым не ходил. Жил два через два. Когда у Пирогова были выходные, пес рыскал по мусоркам, подъедался в шаурмичной и беляшной. Ложился обратно на место, к пироговской будке, ждал.
Второй выходной Пирогова всегда тянулся дольше первого. Пес со вчерашнего утра ничего не ел. Асфальт, пыльный от снега, выглядел так, будто строители штукатурку просыпали. Штукатурка на вокзале отваливалась каждый год, аккурат к марту. Ночью вокзал запорошило, цвету снега был какой-то тоскливый, серо-белый. Как у жизни. От голода урчал живот. Пес лежал, положив лохматую голову на передние лапы. Точь-в-точь ждущая Пирогова Аленушка на репродукции Васнецова в пироговской будке. Пирогов уважал Васнецова: «Нравится, и все тут. Душевный он художник, ох душевный! До мозга костей наш, русский!» Пирогов завесил Васнецовым всю будку: «Богатыри», «Витязь на распутье», «Иван Царевич на Сером волке». Васнецов хорошо рисовал волков и людские глаза, напряженные, тревожные, злые. Людьми, как и собаками, в жизни движут только две силы: они все делают либо из любви, либо из страха. Васнецовские люди все как один чего-то боялись. Пес нюхал пыльный холодный снег, убеждал себя, что спит. Но это был не сон, а забытье, межпи-роговье его собачьей жизни.
— Ты голодный?
Запах был чужой, не пироговский. Пес не открыл глаза. Он ни с кем, кроме Пирогова, не общался. Его поэтому и в шаурмичной кормили плохо. Дефектный пес какой-то, не погладить, не почувствовать себя рядом с ним Наполеоном — к такому не привяжешься.
Запах был даже не мужской — девчачий, сладкий. Красные ягоды, только что сорванная мята, смородиновый лист. Пес хорошо знал огородные запахи. Почти год прожил в дачном поселке. Один. Пока его там не нашел Пирогов, не перевез на вокзал в будку с Аленушкой. В непироговском запахе были еще запахи шерсти и теста, но не масляного и хрустящего, как в беляшах, а дрожжевого, пузырчатого, мягкого. Заурчал живот. Пес вздохнул. Рядом с носом приземлилась сумка. Болоневая. Такая была у Танюши.
В ней Танюша притаскивала домой кисловато пахнущий воск. Лила разноцветные свечи на продажу.
— Эй, ты спишь? Пирожок с мясом будешь?
Пес сглотнул слюну. Уши самовольно дернулись, встали стойкой. Целлофан. Бумага. Пирожковый запах приземлился прямо перед носом. Глаза все-таки открылись. Пес, не отрывая головы от лап, закатил глаза, посмотрел вверх. Девочка. Щенок-подросток.
— С мясом. — Девочка подпихнула пирожок вплотную к ноздрям.
Что он, сам не чует, что ли, что пирожок с мясом? Чего эта пигалица ему объясняет? Из-под красной шапки девочки выбивались длинные пушистые рыжеватые волосы, чуть темнее его шерсти, когда та чистая. Нос усиленно втягивал запах мяса, выбивающийся из-под мягкого теста. Свинина. Говядина. Говядины раза в два больше. Лук. Перец. Пес прикидывал, можно ли съесть пирожок. Или лучше не гневить собачьего бога, с чужих рук не брать.
— Ешь! Ты чего?! — сильным голосом велела девочка, присев на корточки прямо перед его мордой.
У людей голос либо сильный, и ты его слушаешься, либо слабый — такому подчиняться необязательно. У девочки был сильный. Но самое удивительное было не это. Девочка так пахла… Лучше пирожка с мясом. Пес опустил глаза, усилием воли запретил себе девочку внюхивать. Еще вытеснит любимый пироговский запах.
Девочка вытянула руку в мягкой красной варежке, хотела погладить, но до шерсти пса не дотронулась, остановилась. Варежка с секунду повисела над холкой, а потом спряталась обратно на коленки.
— Ешь! Бабушка пекла! У меня целый пакет в дорогу!
Пес поднял морду с лап. Слюней во рту было так много, а пирожок пах так дико, что пес не выдержал, была не была, сдался. Он огляделся, нет ли поблизости Пирогова, высунул язык и быстро пирожок
