Райский сад - Елена Фишер
Я дремала с открытыми глазами, пока Людгер вдруг не забрал мой стакан вина.
– Эй! – возмутилась я.
– Тебе действительно уже хватит, – покачал головой он, и я не стала протестовать. Язык у меня во рту лежал как тяжёлая дохлая рыба. Помню, что потом я лежала на кушетке, а Людгер протягивал мне чашку.
– Фу, гадость, – скривилась я, когда отхлебнула.
– Глотай, – приказал Людгер.
– А где госпожа Крузе? – спросила я и почувствовала себя уже немного лучше.
– Ушла.
– Почему?
– Уже шесть часов. У госпожи Крузе есть свой собственный дом. Ты забыла? Ты же там у неё была.
Разумеется, я не забыла.
Но то, что день на острове, собственно, заканчивается в пять часов, я и правда забыла.
– Не выйти ли нам прогуляться? – спросила я.
– Хорошая идея, – сказал Людгер. – Встретимся снаружи.
Луна только что взошла, и у нас под подошвами хрустел песок.
– Я очень любил твою мать. Она была умная и красивая, – сказал Людгер.
Наконец-то, подумала я. Меня это не удивило.
Луна размягчила сердце, а мягкое сердце делает человека разговорчивым. Это я знала по моей матери.
– Она была недостаточно умной. Иначе бы она тебя не оставила.
– И умные люди порой боятся, – сказал Людгер.
– Что ты имеешь в виду?
Я не могла припомнить, чтобы моя мать когда-нибудь чего-нибудь боялась. Моя мать могла гладить пауков, как будто это были кошки. Она никогда не пугалась темноты, и она прыгала с десятиметровой вышки. И я уверена: будь в бассейне пятнадцатиметровая вышка, она прыгнула бы и с неё.
– Твоя мать всегда искала приключений. Я думаю, она боялась прожить обывательскую жизнь.
– А что это такое?
– Не знаю, – сказал Людгер. – Жить в одном доме. Выйти замуж. Завести детей. И подобные вещи.
Но Богу угодно, чтобы люди женились и рожали детей. По крайней мере, так написано в Библии.
– Ты думаешь, моя мать умерла, потому что Бог хотел её наказать?
Людгер посмотрел на меня испуганно:
– Нет, конечно же нет!
А потом он тихо продолжил:
– Как жаль, что она умерла как раз тогда, когда хотела прибрать за собой.
Я, конечно, знала, что он имел в виду. Но не была уверена, что Людгер был прав. Во всяком случае, бабушке она открыла дверь при одном условии: не говорить о прошлом.
– Моя мать ненавидела прибираться.
Людгер кивнул:
– Я знаю.
– Насколько одиноким ты чувствовал себя – от единицы до десяти, – когда моя мать уехала? – вот что мне хотелось знать.
– На двенадцать, – сказал Людгер. – Но наверняка всё же не таким одиноким, как ты.
– У тебя тоже выпадали волосы?
– Нет, – сказал Людгер. – Только зуб.
– Зуб?
– Посмотри, – сказал он и предъявил мне свою челюсть. Один коренной зуб отсутствовал. – Но я не думаю, что это как-то связано с твоей матерью. Просто случайность. В моей семье у всех были плохие зубы. Так что радуйся, что я не твой родной отец.
В песке перед нами что-то блеснуло.
Я нагнулась. Это была раковина. Очень красивая. Она выглядела так, будто явилась из рая. Я протянула её Людгеру:
– Что это за раковина?
– Не знаю, – сказал он. – Может быть, занесло сюда по ошибке. Я таких никогда здесь не видел.
Я хотела сунуть раковину себе в карман брюк, но она не влезала. И я продолжала держать её в руке.
– Лучше оставь её здесь, – сказал Людгер.
– Почему?
– Наверняка есть какая-то причина, почему она здесь очутилась, разве нет?
Я опустила раковину в песок. Потом спросила:
– Может, начнём сначала? Расскажи мне, как ты познакомился с моей матерью.
И тогда Людгер наконец поведал мне их историю.
Он встретил мою мать в Венгрии, на конной ярмарке. Она там работала гидом-переводчиком. Людгер увидел мою мать – и всё, ему пришёл конец.
– Пару раз мы вместе выходили на люди, а потом мне разрешили познакомиться с вами.
– С кем с нами?
– С тобой и твоей бабушкой. Твоя мать снова жила дома. Бабушка пригласила меня на кофе с пирогом. И я могу сказать тебе одно: пирог был единственной сладостью в тот день.
Я поневоле рассмеялась.
– И потом? Что было потом?
– Потом твоя мать уехала со мной в Германию. Поначалу всё было внове. А потом наступили будни.
Я посчитала этот рассказ слишком сокращённым, но не хотела жаловаться. Вместо этого я сказала:
– Всё произошло после той фотографии, да?
– О чём ты? – спросил Людгер.
Это фото было вложено в мою тетрадь для записей, а она всегда была при мне. Я достала фото и поднесла Людгеру прямо под нос:
– Это же твоя рука у неё на плече, нет?
– Да, моя, – сказал он.
И я сказала:
– Мама выглядит тут такой счастливой.
И он сказал:
– Да, так было вначале.
Я попыталась представить мою мать на острове. Я посадила её на этот противный диван, вручила ей вилы для уборки навоза и поместила её в конюшню, я отправила её гулять по пляжу, а потом уложила её под тяжёлое одеяло. Но как-то всё не клеилось. Ощущалась какая-то шершавость.
– И что в итоге? – спросила я.
– Это всё равно оказалось неожиданностью, – сказал Людгер. – Я долго себя спрашивал, в чём была моя вина.
– А теперь ты знаешь?
Людгер сунул руки в карманы куртки. Похолодало.
– Нет. Может, мне следовало больше разговаривать с твоей матерью.
– Ты можешь просто делать как я, если хочешь потренироваться. Уж что-что, а говорить я мастер.
– Но и в делах побега ты тоже большой мастер, – сказал Людгер.
– Так было раньше.
– Тогда сейчас мы можем пойти домой.
Так мы и сделали.
45
Я обнаружила кольцо три дня спустя. Оно лежало на раковине в гостевом туалете, прямо рядом с мылом. Из телевизора я знала, что женщины намеренно оставляют свои вещи, если хотят кого-то. Я сунула кольцо в карман брюк.
Возможно, госпожа Крузе сейчас как раз сидела за чашкой чаю, смотрела на море и думала о Людгере. Мне следовало бы попросить его, чтобы он пригласил её на ужин. Какую-нибудь причину для этого уж я придумаю.
Я представила себе, каково было бы, если бы госпожа Крузе переехала к нам. Я представила себе, как они вместе гуляют рука об руку. Я представила себе, каково было бы иметь настоящую семью.
Я подумала о бабушке и посмотрела на часы. Было восемь. Если она и сейчас не подойдёт к телефону, значит, она либо уехала назад в Венгрию, либо умерла.
Бабушка взяла
