Шестая река - Наталья Веселова

мною Евангелии. По ее рассказу, все произошло так. Зашли они с Игнатом помочь донести тяжесть местной бабушке, а у той в горнице внучка – женщина лет тридцати, тихая, большеглазая и «бледненькая». Бабка тут же, при краснеющей до шеи внучке, не постеснялась сообщить всем, что та зимой еще «скинула дите», – ничего удивительного, в колхозе-то, надрываясь по четырнадцать часов на тяжелых работах, – а кровь все «сочится». Игнатия в этом случае ни о чем не просили – а сам он почти никогда не напрашивается на «чудесные исцеления», да и семья та вовсе не церковная, внучка – комсомолка и чуть ли не пионервожатой в советской школе работала, как только не выдал ее никто, не понимаю… В общем, когда бабушка в порыве благодарности за притащенную со двора десятиведерную кадку, усадила соседку с монахом пить шиповниковый чай с ржаным крендельком, бывшая пионервожатая вдруг осторожно взялась рукой за потертую полу Игнатова худого пиджачишка – и замерла, потупив голову. Совсем незаметный жест – но Игнат вздрогнул, внимательно на нее посмотрел и строго спросил: «Зачем это ты?». «А я попросить стесняюсь, – ответила больная, и продолжила уж и вовсе, как в книге: – Думала, может, если просто подержусь, – все и прекратится. И прекратилось». «Это не я, – тихо сказал Игнат. – Это Бог тебя помиловал. Но если в храм не пойдешь, не покаешься, причастие не примешь, – вернется». Исцеленная испуганно закивала и даже порывалась поцеловать монаху руку, решив, что он священник… Глаза соседки сверкали, когда она рассказывала, – но я сама уже как-то привыкла к такому, ведь наш «чудотворец» живет у меня за стенкой, а написано, как известно, что не бывает пророка без чести, только в отечестве своем и в дому своем… Похоже, на сей раз этот самый дом, в котором поселился пророк, – именно мой…

2/IX-1942 г.

Час от часу не легче.

Открылась школа, начались уроки. Не успела Руфа порадоваться, что ее бойкие близнецы теперь школьники, как они, вернувшись после первого учебного дня домой, ворвались к ней в кухню, возбужденно стрекоча: «Мама, мама, а мы «Отче наш» не так читаем! Дедушка нас неправильной молитве научил! Нам сегодня в школе учитель сказал, как правильно молиться, и мы уже даже выучили! И еще стишок! Слушай!».

Руфа послушно выслушала, и ноги ее подломились, села, где стояла. Потом все-таки попросила повторить и записала – вот эти замечательные тексты. Молиться теперь следует так: «Гитлер, наш великий вождь! Имя твое наводит трепет на врагов! Да приидет третья империя твоя! Да сбудется воля твоя на земле!». А стихотворение, которое истово повторяют дети, приводит меня в трепет – не иначе, как врага фюрера: «Слава вам, орлы германские! / Слава мудрому вождю! / Свою голову крестьянскую / Низко-низко я клоню!». Хороша школа! Школа, в которой всего четыре класса, где учат только грамоте, счету до пятисот и четырем арифметическим действиям – дескать, хватит, для рабов. Остальное – история в современной интерпретации, можно представить себе, какая… Счастье, что пронесло, не оказалась я в числе новых «просветителей»!

Руфа спросила меня как педагога, что делать, – я подумала и ответила: «Скажи, что эти стихи и молитвы – только для школы. А дома и в церкви – свои. И надо в разных местах читать разные стихи и молитвы. Другого нам не дано…». «Пока не дано!» – горячо перебила Руфа. А я подумала, что если действительно фашистов когда-нибудь прогонят с нашей земли, то ей придется уходить с ними, потому что церкви снова будут запрещены, а все, кто имел к ним при немцах отношение, – сурово наказаны… У меня голова кругом идет. Я уже не знаю, во что я верю, о чем мечтаю…

Кроме того, чтобы встретиться с Капелькой. Но об этом нельзя. Иначе я завою.

10/IX-1942 г.

Как же плохо я, оказывается себя знала… Вру. Опять вру. Даже сама перед собой. Все эти месяцы я прекрасно и очень убедительно лгала себе, будто очень рада, что Пауль давно не появлялся собственной персоной, лишь присылал иногда с солдатом презренные подачки. Я, его, оказывается, изо всех сил ждала и досадовала, что не приезжает. Вот, теперь написала – и стало легче, ясней…

Но довольно глупых предисловий: сегодня мой красавец-гестаповец неожиданно приехал лично и… почти похитил меня. Я как раз еле живая притащилась с работы пешком, не найдя попутной телеги, успела убедиться, что моего таинственного квартиранта Игната дома нет (стало быть, опять на поденщине), отмыть заранее нагретой на солнцепеке водой жаркую осеннюю пыль, переодеться в чистое и задаться все более сложным с каждым днем вопросом о завтраке, когда под окном деликатно, как воспитанная собака, фыркнул мощный заграничный мотор, хлопнула дверца автомобиля, и уверенные шаги взлетели по ступеням крыльца… Сердце не подчиняется ни разуму, ни совести, ни долгу – оно оборвалось, пару секунд не подавало признаков жизни, зато потом спохватилось и рвануло с места с такой скоростью и частотой, что я едва добралась до двери на энергичный, хотя и вполне вежливый стук.

Вместо мешка с консервами и галетами у Пауля в руках был букет празднично фиолетовых георгинов, они ярко, как нарисованные, выделялись на его мышастом с серебром кителе и особенным образом гармонировали с серо-голубыми, чисто немецкими глазами на загорелом и несколько огрубевшем от псковского солнца и ветра лице. Вероятно, я не сумела скрыть свой неожиданный сердечный порыв, потому что некоторая сконфуженность с лица моего гостя немедленно исчезла, уступив место редкой и простой человеческой радости. Немец осторожно снял с железной дверной скобы мою похолодевшую от переживаний руку и склонился над ней, горячо и сухо коснувшись костяшек кисти губами. Меня как током дернуло, пронеслась дикая мысль: «Мне уже под тридцать, а я не знала любви… Никогда, ни от кого… Муж не в счет… Он просто чурбан неотесанный…».

– Здравствуйт’е, фрау Мария, – вдруг почти на чистом русском, борясь с одолевающей хрипотой смущения, сказал Пауль. – Как в’и наход’ить мой русиш? Я вз’ял учитель и в’есь… всю… Всю зима… училь. Чтобы прийти к вам другой… друг’им… Потому что надо много говор’ить. И по-н’емецки вы н’е поймешь… н’е пойм’ете… вс’е, что я об’язан… Этот цв’еты…

– Вы прекрасно говорите, Пауль… Удивительно хорошо научились – и за такое короткое время! – обрела и я дар речи, причем, тоже сиплой, будто глотнула ледяной воды. – Прекрасные георгины, прекрасные! Спасибо!

Он щелкнул каблуками, по-прежнему стоя на крыльце и не делая никаких попыток войти в дом:

– Пр’иглашаю вас