Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

А вот фотография прошлого лета. Наш сад, я, накрытая одеялом, сплю в саду на нашем самодельном деревянном ложе, которое мы ставили на улице. Голова у меня в тени, а на ногах покоится широкая полоса солнца, видно, что это июньское мирное, томное предзакатное время. Любимое июньское время, когда весь день – предчувствие белых ночей и половину дня занимает долгий-долгий закат, который, кажется, тянется неделю.

И конечно, Петя фотографировал не только людей. Пейзажи, Финский залив, фотографии нашего домика на Каменной улице. И еще часто воображение его волновало одиноко стоящее дерево, разнолапистый куст шиповника, валуны, и кочки, и корни деревьев. Часто Петя фотографировал, чтобы оставлять в памяти мимолетное ощущение, миг, мгновение, которое использовал потом в живописи.

Как славно, что существует фотография. Гости нашего домика часто спорят – опасна ли фотография для живописи и другого искусства. Многим кажется, что новая технология, которая способна так точно поймать момент, скоро столкнет медлительную живопись и упрямую строгую графику в пропасть небытия. Разве можно сравнивать ее с живописью, говорить, что фотография замнет, погубит рисунок, живопись? Ведь это вещи совершенно разного дыхания.

Но что-то все-таки есть тревожное в этой быстрости. Словно фотография – это только начало.

20 марта 1913

Когда мы только познакомились, Петя немного подтрунивал над моей глубокой увлеченностью, любовью к животному миру, но потом сам проникся интересом к этой теме, стал хвалить мои рисунки кошек, лошадей, собак, птиц. Животные всегда тянулись ко мне, хотя я и не делала для этого ничего специального. Мне казалось, я всегда точно и ясно слышала и понимала каждое живое существо. Больше всего мне нравилось, когда удавалось поймать точное движение, запомнить его и оставить на бумаге. Ускользающий ход хвоста кошки, любопытствующий наклон головы скворца, блаженный зев дворового пса. Во всем этом жизнь, и мир животный – надежда и сила человека, надежда на непосредственность животного ясного состояния, вне растущей диктатуры машин, заводов и предприятий, обязанностей и скованности этикета. Дворовый дрожащий пес будет с человеком до последнего.

23 марта 1913

Осознание конца так парализует, что сложно выбраться из этого оцепенения. Кажется, что надо успеть много-много сделать, но дни проходят в сонном мороке. Когда я прихожу в себя, читаю Евангелие. Приходил местный священник отец Николай, обедал у нас. Мы долго говорили с ним. Пытаюсь, хватаюсь рукой за распятие на груди, и на мгновение становится легче – теплое, большое спокойствие разливается внутри. Все мирское становится не важным, даже продолжительность моих дней не страшна.

29 марта 1913

Сестра часто говорит, что в детстве у меня были золотые волосы. А сейчас стали темные и все спутались. Расчесывать их нет сил, Дарья пыталась, но мне больно и неприятно. Страшусь любых прикосновений.

30 марта 1913

Никто не говорит мне правды. Приезжает Иннокентий Палыч, дает какие-то таблетки, делает какие-то процедуры. У врачей холодные руки. Тонкие пальцы. Прозрачные ногти. Чистые манжеты. Успокаивающе похлопывает по руке. Мягко, будто боится мне навредить, и от этой тактичности становится совсем горько и пропаще. Нет надежды. Ситцевая занавесочка движется на окне, ветер продувает ее насквозь, но ей не холодно, у них с ветром свой разговор, тихий, незаметный, живой. Занавесочка будет висеть здесь еще долго.

Я подолгу смотрю, как Петя работает, и кажется, что вот-вот задам ему этот вопрос. Но не задаю.

Могу только написать здесь.

Это моя последняя весна?

6 апреля 1913

Дни очень коротки, потому что я много-много сплю, что-то такое дают в лекарствах, погружающее в бесконечный сон, серую пелену, обойки со стены в мелкий цветочек плывут, плывут, уплывают… Иногда силы возвращаются, но что-то произошло с тем, как я ощущаю все вокруг. Если раньше я остро любила, ощущала песок, сосны, летнюю зелень, то сейчас впечатлительность моя стала притупленной, приглушенной.

10 апреля 1913

Чаечий звук такой протяжный и жалобный, что у меня замирает сердце. Чаечий звук белый, как белое-белое молоко, которое я любила пить в детстве из синей кружки с красным рябым петухом.

19 апреля 1913

В Троицком театре решили устроить диспуты о современной живописи и поэзии. Я очень хотела поехать, и Петя уступил мне. Собрали меня и все-таки отправились в Петербург. Прекрасный вечер, столько живых лиц, горящих глаз, заинтересованных, мятущихся, яростных, готовых отстаивать каждую строфу, каждое предложение, каждое слово, каждый мазок кисти. Как жаль, что состояние мое было такое не пригодное ни к чему. Мучила слабость, к вечеру начался жар.

Коля Бурлюк должен был прочитать мой «Ветрогон, сумасброд, летатель», но отчего-то, скорее всего по забывчивости, не сделал этого. Расстроилась, но никому не сказала, зачем мучить зря людей, и так уставших за меня переживать.

20 апреля 1913

Когда я была еще здорова и мы приезжали на лето на дачу, каждый день у нас бывали гости. Я очень любила их, но часто по вечерам мне до безумия хотелось покинуть людей и сбежать в лес. Так я и делала. В лесу было тихо, только скрипели под ногами ветки да вдалеке угукала птица. Все лесное очень требовательно: не трожь, не тревожь, хорошо, трогай, но аккуратно. Чешуйчатая сережка березы. Гладкий лист осины – ладонь проезжает по нему быстро-быстро, холод от листа две секунды живет на кончике пальца. Круглый пенек с кривыми корнями-ножками: кто срубил тебя, дерево, кто так варварски поступил?

26 апреля 1913

И рисуется, и пишется теперь с большим трудом. Но вчера все-таки написалась маленькая молитва, такая прозрачная, тонкая и сонная. Для меня, для Пети, для тех, кто будет потом.

«Я хочу вернуться к воздуху, я хочу вернуться к дождю, я хочу вернуться к солнцу. Моя душа с каждым живым, что есть на земле, от осоки на озере до слона, лежащего в жаркой саванной воде. Мое тело исчезнет, а душа останется здесь, в этой коре, в этих ветках, в этом ускользающем вечере. Ранним утром отойду ко сну и, перед тем как в последний раз закрою глаза, увижу собаку, бегущую по небу к тающему месяцу».

Вчера среди ночи проснулась от сжимающего всю меня предчувствия ужаса. И внезапно страшно стало не за себя, не за свое будущее, которого, как я уже поняла, не будет, что я смиренно приняла. Страшно было за этот век, который нам предстоит. Вам предстоит. Петя старше меня на двадцать лет, но я знаю, чувствую, что он проживет еще много. Увидит много. Поймет многое. Научит многих. Знаю, что век предстоящий будет светлым и ясным –