Лестница в небо. Сон Беатриче - Антон Евгеньевич Порядин

и тяжелым запахом пота, как в ОВД, за прилавком сидел толстый мужик со стрижкой «под горшок», яростно лузгал семечки и сплевывал в руку. Хозяин молча достал телефон и положил на прилавок.

– Ух ты, – сказал мужик и почесал шею. – Не последняя модель, но предпоследняя. – Понажимал на экран, потом вздохнул и с разочарованием сказал: – Американец. Такие теперь дешевле стоят. Где взял, бомжина?

– Это мой, – еле слышно сказал Хозяин. – Куплен год назад в Нью-Йорке.

– Вешай лапшу на уши кому-нибудь другому, – сказал мужик, продолжая почесывать шею и лузгать семечки. – Спер где-нибудь. А впрочем, какая мне разница, где ты его взял. Сколько хочешь?

После непродолжительного торга мужчина отсчитал Хозяину несколько купюр. Хозяин взял их, положил в карман, не пересчитывая, и мы пошли к двери.

– А симка? – крикнул вдогонку мужик. – Симку-то забыл вытащить!

– Оставьте себе, – тихо сказал Хозяин. – Мне не нужно.

Мы снова пошли, но теперь пейзажи выглядели более знакомыми. Вот мы зашли в собачий магазин «Бетховен» и купили мне консервов с рубцом, затем в «Азбуку вкуса», где Хозяин купил себе готовой еды и две бутылки испанского вина, потом запахи стали ну просто оглушительно родными, я огляделась и поняла, что мы входим в наш двор на Фрунзенской набережной. Я была так рада, так рада, что мы сюда возвращаемся, что несмотря на слабость, залаяла.

– Тише, Беатриче, – сказал Хозяин, зажав мне рот рукой. – Не гавкай пожалуйста.

Код на подъезде был все тот же, и Хозяин без труда открыл дверь. Пахнуло теплом и родными запахами нашего подъезда, я даже зажмурилась, представив, что скоро выйдет Хозяйка и спросит: «Ну что же вы так долго гуляли? Лапочка ведь замерзла, наверное? Давайте я ей помою лапы и вас обоих накормлю». Мы поднялись на лифте на наш последний этаж, но Хозяин не стал открывать квартиру, как я предполагала, а начал возиться с решеткой, закрывающий проход на чердак.

– Сейчас, – говорил он. – Сейчас, Беатриче. Я же помню, Леонид мне показывал, как она открывается. Сейчас откроем и накормлю тебя рубцом.

В замке решетки что-то щелкнуло, и она открылась.

На чердаке пахло затхлыми запахами и плесенью, но было, по крайней мере, тепло. Я быстро наелась, после долгой дороги, тепла и еды меня разморило, отяжелела голова и хотелось спать. Хозяин гладил меня, и я сквозь сон слышала, как он говорит мне:

– Вот теперь мы с тобой точно одни, Беа. Без телефона мы вроде и не существуем. Никого у нас нет, кроме друг друга, да так и надо, наверное.

Я заворчала. «Только Хозяйка меня так могла называть», – хотела сказать я, но куснуть не было сил.

– Не любишь ты меня, – продолжал он, вздохнув. – Никогда не полюбишь. Ее только любишь. И я тоже Ее забыть не могу. Говорят, нелюбовь разрушает. Не знаю, по-моему, Беатриче, даже этого не надо. Достаточно просто отсутствия любви…

Он что-то еще долго мне говорил, но я заснула под его поглаживания. В ту ночь я была почти счастлива.

Проснулась я от того, что Хозяин кашлял, держал меня на руках и нюхал. Я недовольно зарычала.

– Не пахнешь собакой, – сказал Хозяин и зашелся от кашля. – И слабость жуткая.

В тот день мы никуда с чердака не выходили. Он лежал, сотрясаясь от лающего кашля, и все кормил меня консервами с рубцом. Я долго спала, мне, как обычно, снилась Хозяйка и не хотелось просыпаться. Было уже поздно, когда я проснулась от того, что раздавался звук пушечных ударов, а небо заполонили разноцветные сполохи. От страха я громко загавкала.

– Это салют, – очень слабо сказал Хозяин. – Двадцать третье февраля. Не гавкай, Беатриче, я знаю, ты не любишь. Не гавкай, пожалуйста, а то нас обнаружат.

Но было поздно. Внизу раздался звук открываемой в нашу квартиру двери, оттуда пахло домом и доносились знакомые звуки вальса из «Спящей красавицы»: «Та-та-там-таратам-там-там». Чужой мужской голос с опаской произнес:

– Кто там на чердаке?

Мы молчали.

– Я сейчас полицию вызову, – судя по неуверенности в голосе было понятно, что никого он не вызовет.

Тут раздался еще один залп, на меня набросились чернота и пронзительная боль, потолок чердака стал стремительно приближаться, и я завыла. Хозяин гладил меня, говорил: «Беатриче, ну пожалуйста», но я не могла остановиться. Лифт уехал и вернулся, теперь со знакомым запахом и голосом Леонида.

– Открыл замок, сука, – сказал негромко Леонид, констатировав факт. – Научил на свою голову. И в сторону – вы не беспокойтесь, пожалуйста, сейчас я его отсюда выкурю, падлу.

Дверь закрылась, и Леонид поднялся к нам. Увидев его, я еще больше залаяла.

– Не подходите, Леонид, – сказал Хозяин, перемежая слова кашлем. – Вы видите, у меня ковид.

– Мне плевать, что у тебя, алкаш, – зашипел Леонид, уставившись на две купленные в «Азбуке» бутылки вина, даже не открытые. – Ковид – в больницу езжай. Ты мне арендатора нового спугнешь, он партнер в консалтинге, не то, что ты, быдло.

– Не могу в больницу, куда я Беатриче дену, – слова давались Хозяину с трудом.

– Куда хочешь, – продолжал шипеть Леонид. – Пятнадцать минут на сборы, иначе я с монтировкой прихожу.

И ушел, со злости хлопнув решеткой.

Салют закончился, утихал шум канонады, и огни потухали серыми слезками дыма в темном небе. От одной мысли, что мы опять куда-нибудь пойдем, я заскулила. Но Хозяин, вроде, никуда не собирался. Он встал, дрожа, привязал мой поводок к трубе, налил полную миску воды из бутылки и в другую миску положил консервов с рубцом. Потом он подошел к окну и открыл створку. На чердак ворвался морозный февральский воздух, я зарычала, и у меня шерсть встала дыбом.

– Холодно, – сказал Хозяин, ни к кому не обращаясь. – Знобит. И высоту я не люблю.

Он долго сидел на корточках на подоконнике и раскачивался, будто не мог выбрать между этим миром и тем. Я молчала. Я думаю, что было бы, если бы я гавкнула или как-то отвлекла его, может быть, он и остался. А может, нет. Потом он резко выпрямился, его силуэт появился в черном проеме окна и также внезапно исчез. Я услышала глухой стук и пронзительный вой сработавших сигнализаций.

Потом был Леонид, какие-то люди, машины, клетка, и вот я здесь, на последней остановке своего незамысловатого маршрута. Наверное, должен был быть какой-то смысл в моей маленькой собачьей жизни. Purpose[104]. Как они там говорили в Хэмптонс – A dog should have a purpose[105]. И что это было? Моя любовь к Хозяйке? Любовь Хозяина, на которую я не смогла ответить? Или еще что-то, что я так и не