Базар-вокзал - Маша Трауб
Дорога, да, оставляла желать лучшего, но на своей машине – а их в новые времена становилось все больше – отчего бы не съездить. Молодежь не хотела общаться, дружить, сплетничать с соседями. Они приезжали на выходные, запирали ворота, а в воскресенье вечером уезжали обратно в город. Местная сельская жизнь их вообще не интересовала. На речку не ходили, не рыбачили. Огороды зарастали бурьяном. Молодые жены не собирались гнуть спины, пропалывая палисадники или возясь с картошкой или грядками зелени. Полиэтилен некогда заботливо устроенных парников развевался на ветру. Потом их выкорчевывали и выбрасывали вместе с рассадой, самыми сладкими в округе помидорами или самыми нежными огурцами. Это уже никого не волновало. Да и важные торжества стали проводить в городе, а не в селе. Даже местная молодежь морщилась, когда родители предлагали устроить сельский праздник, как было принято раньше. Расставить во дворе столы, отправить мальчишек-зазывал с приглашениями, зарезать несколько баранов. Теперь все хотели свадьбу в городе, в ресторане. Без барашков, которых резали прямо в огороде. Без традиционного стояния невесты в углу комнаты, когда все желающие зайдут и плюнут в лицо на счастье. Такая традиция. Молодежь не хотела уникальных соусов и традиционного свадебного пирога. Они хотели трехъярусный торт и модное, современное платье, а не то, которое достали из бабушкиного сундука.
Так что базар закрылся, исчез сам собой. Я была в селе очень много лет спустя. На том месте ничего не осталось. Пустырь. Он даже не зарос травой. Мертвое место, как и вокзал, как и пригорок перед ним. Ничего. Только новые дома, высокие заборы.
Такую мертвую землю я уже видела. Однажды бабушке кто-то из благодарных читателей подарил кроликов. Трех. Они были очень милые, и я упросила бабушку забрать их к нам. Места много. Для кроликов соорудили загон. Я радовалась, что могу кормить их морковкой и капустой. Но кролики росли слишком быстро и очень скоро перестали быть милыми. После того как бабушка отдала кроликов в добрые руки, убрала загон, само место не зарастало травой. Так и оставалось голым. Бабушка иногда подсыпала землю, пыталась сажать цветы, но ничего не приживалось. Так было и с базаром. Он остался заплаткой на местности, на которой больше ничего не построили. Ничего и не могло взрасти, кроме базара. Эта земля помнила другие времена и других людей. Она, как загон для кроликов, не желала меняться. Она помнила счастливые для всех времена. Когда базар и вокзал жили, чувствовали, строили планы. Они были единым существом. Дерзким, трогательным, наивным, доверчивым, беспощадным. В базаре и вокзале собрались все личные драмы, характеры людей, которые нашли там свой второй дом. А иногда и первый. Земля их впитала. И умерла вместе с основателями. Не смогла перестроиться, приспособиться. Земля жила памятью, в отличие от построек. И не было человека, который смог бы договориться с землей, памятью предков и новыми хозяевами.
Прощание с рынком
Наш московский рынок начали перестраивать. Нет, из него не сделали модный фудкорт, как собирались, просто покрасили и обновили. Но я так туда больше и не заходила, проезжала мимо. У меня не хватало смелости узнать, что случилось с предыдущими продавцами, кто остался, кто уехал.
Парковку сделали платной, присоединив к основной дороге. Больше нельзя было зайти с другого входа и сразу поесть. Там в иные времена сидела тетя Жанна, которая делала плов и лепила манты для работников рынка. Но у нее можно было что-то купить и съесть там же, хотя постоянных покупателей, как меня, например, она кормила бесплатно. Нельзя на рынок приходить голодной. Сначала поешь, потом иди покупать. Тетя Жанна уехала, когда я еще ездила на рынок. Говорили, вернулась домой, к дочери. Потом исчезла Анжела. Вроде как тоже вернулась домой. Где ее дом? Я так и не узнала за все годы. Рыбный прилавок исчез, а там, где раньше продавали квашеную капусту и прочие соленья, теперь расположился прилавок с фастфудом.
Я не хотела туда ездить. Я была не готова снова привыкать, знакомиться, узнавать, делиться эмоциями. Это был уже другой рынок, не мой. А от моего там никого не осталось. Ни мясника Левана, ни тех злобных теток, торговавших цыплятами, которые так его изводили. Где они сейчас? На зелени теперь стояла девушка, которая не знала, что такое тархун и как выглядит базилик. Она вообще ничего не знала про зелень и знать не хотела. Знала рукколу. Собаки исчезли, как и шлагбаум, парковка. Все было заасфальтировано, закатано, утрамбовано. Появилась новая крыша, здание покрасили. Что было внутри, я не знаю, не хочу узнавать. И не могу себя заставить. Я помнила старый рынок, неидеальный, с ямами в полу. Но родной. А новый узнавать… У меня не нашлось душевных сил.
Но стали появляться лавочки – не на большом рынке, а в разных местах. Мой муж подружился с Эдиком, продавцом овощей. Муж покупает зелень, овощи, говорит, жена просила именно такие помидоры. Эдик никогда меня не видел, но относится с уважением. Я езжу к Кристине в рыбную лавку. Еще они пекут итальянские лепешки, прокладывая их прошутто, сыром и рукколой. За эту лепешку можно жизнь отдать. Я тоже пеку хлеб, но именно такие лепешки – жесткие, не похожие ни на что, у меня не получаются. Кристина кладет для меня поменьше мяса, а побольше помидоров, сыра и рукколы. Для кого-то наоборот – побольше мяса и без помидоров. Может положить слабосоленую семгу вместо мяса. Я знаю, что дочь Кристины ровесница моего сына, и мы обсуждаем детей, их будущее. Дочь не хочет выходить замуж, мой сын не хочет жениться, хотя мы обе не против внуков. Но не вмешиваемся, пусть дети сами решают, когда им что делать. Кристина знает, что моя младшая дочь ест филе трески и всегда проверяет на предмет косточек: проводит нежно рукой и выдергивает оставшиеся. Кристина может попросить мужа привезти заказ на дом, если кто-то из клиентов не может заехать. Она всех узнает не по именам, не по забитым в телефон контактам, а по голосу. И первые пять минут мы будем спрашивать, кто как поживает, кто как себя чувствует. Это не правила приличия, это изнутри. То, без чего невозможно потом заговорить о покупках. Как на базаре. Кто покупает сразу, не поговорив? Никто. Это невежливо.
Базар для меня – детство, самое вкусное место на всем
