Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина

резво направил гнедую к коннику в лампасах. Но тут же наскочил на копье, больно кольнуло в грудине. Поднялся одобрительный гул. Приветствовали удачливого охотника, который сумел проткнуть щенную лисицу и посадить ее на копье, как на кол. Громко одобряли мастерство собрата. Кеке не сопротивлялась. Тот, что в лампасах, резко свистнул и гаркнул на своих. Все тотчас бросили беснующихся лисиц, сгрудились в один плотный строй и понеслись с места в галоп. Последний конник налетел своей лошадью в бок волнующейся присутствием лис гнедой кобылы, свалив с нее всадника и тут же помчавшись догонять отряд. Родион поднялся с черного вытоптанного круга на белой парусине степи, полез за пазуху, где горело и жгло, и, вытянув руку, увидел ладонь в липкой крови. Надо было подзывать отбежавшую гнедую, лисы с лаем бросались на пешего. Одна лишь щенная лисица бездвижно лежала рыже-серой горкой в снегу и в нее тыкались носами лисята.

Следующие несколько недель Родион провел в постели, отказавшись ехать в Енотай или Бузулук в больницу. В постели встретил переход одного года в другой. Крахмалов привозил из города лекаря. Прописанные порошки и мази, заботливый уход хозяев дома и отменное здоровье обещали вскоре поставить раненого на ноги. Купец своими связями избавил «больного» от визита пристава, сам вызвался разобраться с калмыками, нарушившими негласные условия мирного сосуществования в степи. По итогам выяснений и переговоров отара Крахмалова приросла десятком баранов. Кеке увезли в горы Ергеней, откуда долетела молва: громко, богато и наспех девушку выдали замуж. С того времени архитектор голубку с голубыми глазами и иссиня-черной косой видел лишь во снах. Там во снах калмычка приходила не одна, а с тенью другой девушки, лица которой он не разглядел. Кеке грозила пальчиком и приговаривала: он мой, моей руки просить будет, а ты с другим обручилась, он мой. И хохотала, колокольчики ее смеха долго звучали во снах архитектора, начавшего, по словам купца Крахмалова, новый, тысяча девятьсот четырнадцатый год с глупого, безрассудного схлеста. Лежать и болеть в праздники обидно, а тут в голову лезли мысли о праздничной зимней Москве, о Вальке, редко писавшем письма, о его героическом поступке спасения незнакомого машиниста в загоревшемся паровозе и о собственной бессмысленной, негероической стычке.

– Ну че в окошко-то уставилси? И-ждешь, что ли? Не прискачет она. Сгубил девку, – ерничал Крахмалов.

– Да не пошли бы вы… к чертовой матери, – огрызался больной.

– Ну, вот теперича идет на поправку, не остановишь. Теперь можу спросить с тебя. Ты пошто, архитектор, Прошку-жоха со стройки удалил? Дока-мастер он, знатный плотник.

– Не удалил, а рассчитал вчистую.

– Больно крут. Меня не дождал.

– Вас вечно нету: то на кирпичном заводе обретаетесь, то на селитренных заготовках, то на рисовых чеках. А тут по стройке парша пошла, разложение. И Прошка ваш – жох, вредный коллективу.

– Да чего сотворил-то? – недоумевал купец.

– Пил в черную.

– И че с того?

– Мало вам?

– И не вернешь?

– Вот уеду, возвращайте. Разложения не потерплю.

Крахмалов крякал, но сносил. Казалось даже, ухмылялся криво в ус, вроде как одобряя архитектора за характер.

Зима прошла в планировании строительства школы, в спорах и подготовке чертежей. Весной отправил матери остатки долга, получил письмо с сетованиями «на напрасное и неверное истолкование семейной помощи, что родных своих зазря считает свидетелями его позора, тут вовсе не долг, стало быть и не позор, а одно лишь превратное понимание их поступка, что вылилось в многолетнее отчуждение». А он снова видел материно невнимание к своей отдельности, самостоятельности пути. Невыплаченный долг привел бы его к состоянию подчиненности, тогда как сам он стремился заработать капитал не для бессмысленного обогащения, а для продуманной независимости. Бесчестие – непростительнее допущенной им прежде слабости. А честное слово, данное себе и перед собою выполненное, дает право крепко стоять на ногах и говорить твердым голосом.

Летом 1914-го возвели здание сельской школы-четырехлетки. Потом купец наметил строить корпуса Рыбного заводика, а как три барака возвели, так и лето за середину перевалило. Купец, поиздержавшись на трех стройках подряд, все же заикнулся и о четвертой: нужен селу храм. Уговаривал Тулубьева строить в Кирпичниково церковь. Но Родион на такой подряд ни в какую не рядился. Храмы строить – промысел Божий, стало быть, усмотрение Небес: кому поручить дело. Ему не по силам. Полюбив степь, здешних людей и тутошнюю жизнь, все же почувствовал: наконец потянуло в Москву.

Время блуждания по стройкам, селам и весям выдалось особой полосой. Это время самой что ни на есть настоящей жизни. Может быть, лишь здесь и живут, а жизнь в больших городах – сон, фантасмагория, замена декораций. В селе новости, прежде казавшиеся ошеломительными, воспринимались отстраненно, не всерьез. Недавнее известие о нападении с кинжалом на Распутина безносой полоумной девицы Хионии Гусевой произвело здесь впечатление меньшее, чем воробьиная ночь, когда страшная гроза ливнем и градом погубила урожай на полях и разлучила воробьев, сбившихся с курса, побила их о деревья, стены домов и заборы, словно черт силки расставил. Распутин, той же самой ночью раненый в живот, выжил. Воробьи загибли. Хионию и иеромонаха Илиодора, наущавшего ее на убийство, привлекли к следствию. Мертвых воробьев съели. Над неурожаем погоревали и в кабак пошли. И все то, одно и другое, сделалось на огромном расстоянии, что и глазом не окинуть. Никакого конкорданса[44], Рассея – гигантский «Титаник»… Кстати сказать, говорят, и новость о потоплении самого британского лайнера занимала местные умы на день меньше, чем череда отравлений коровьим пометом в уезде. Приезжая оборотистая мещанка весь 1912 год рекламировала среди крестьян бузулукского уезда изумительное средство от всех болезней живота. Предлагалось набрать сухого помета, взболтать в бутылке с водой и принимать ежедневно. Доверчивых граждан выходили в лазарете, мещанку передали гласному суду. А астраханские купцы братья Мамедовы, поднимавшие затопленные пароходы, изъявили желание поднять «Титаник», если им назовут силу давления воды в месте затопления.

Все-таки в Москву – это домой. Тянет не в бурсу, не в Школу, но к Вальке – Апостолу Петру, к доктору Вепринцеву, к старухе кастелянше, называющей его своим спасителем. Ко всем к ним, близким людям, так ярко, так болезненно напоминающим ему об одной единственной, что переходит из одного его сна в другой, но чье имя перестал произносить. И здесь, в астраханских землях, никто не знает ее имени, не говорит его вслух, словно и женщины той не существует. Обратный путь в восемьдесят верст до «железки» в изматывающем зное с встреченным столбом смерча метров в семь высотою, с чертовщиной летающих