Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина
Лошади чуяли друг друга раньше людей. Перекликались, здоровались. Из соперничающих быстро перешли к любопытствующим и симпатизирующим друг другу. Люди приглядывались дольше. Кеке показывала чужаку степь, а чужак поражался открытию: степь и полупустыня не меньше леса наполнены жизнью и тайной. Встречи свои они скрывали от всех: от хозяев жилья, от купца, от родных Кеке. Родион не приближался к территории ее семьи, границам хотона и жилищу, даже не знал, как оно выглядит: каменным домом, саманной хижиной или юртой. Он знал, что Кеке из рода кереитских нойонов и ее род знатен, что у нее большая семья, пять родных и шестнадцать двоюродных братьев, что имя ее означает «голубая». Волосы и глаза девушки действительно отливали синевой, Кеке-голубка. Выяснилось, в улусе их цветет давний разлад между оседлыми крещеными калмыками и некрещеными кочевыми. Две ветви враждуют, не в силах разорвать родственные связи и забыть друг о друге. Сама Кеке окончила улусную школу и готовилась держать экзамен в гимназию. Но подоспевшее сватовство оборвало ту мечту, хотя и само оборвалось, не состоявшись.
Крышу сельской лекарни необходимо ставить до дождей, которые перед первыми снегами зарядят недели на две. Работы пошли сложные, людей много, мастеров мало. Потому стены-то возвели, а с крышей здания выходило туго. Родион следил за каждым подъемом балок и стропил, вагой под пуд, сам подставлял плечо, сам рычаги сооружал. Дотянув до темноты, расходились, оставляя сторожа в дозоре. Несколько вечеров гнедая стояла в стойле, не до того. А одним промозглым вечером десятник, еле державшийся на ногах и мечтавший свалиться в свою постель не раздеваясь, обнаружил в комнате печеные фигурки зверей и птиц: волков, лисиц, ястребов. Подумал, хозяйка угощает. Да зверушки лежат в мерлушковой шапке. Как озорная калмычка проникла в его комнату, непонятно. Должно быть, окошко ей подалось. Милая будущая гимназистка и одновременно девочка-дикарка.
Управились с трехскатной крышей больницы до дождей. Родион ночами чертил план будущей стройки, хотел сделать сельскую школу под свою зарайскую гимназию, непременно просторной и светлой, непременно такою, чтобы всякий неуч бежал на занятия вприпрыжку. Гнедая снова какой день стояла в стойле.
19. Домой
Сегодня они оба, не зная того, несли друг другу одну новость: их встречи больше не тайна. Кеке наградила печальным взглядом, мало говорила, но в юной, чуть капризной печали так хороша, что и оскудевающая в зиму степь казалась цветущим оазисом. Родиону про калмычку из нойона по приезду сказал хитро прищуривший глаз Крахмалов. Купец хоть и не одобрял подобных связей, а заднюю мысль имел: а как не устоит архитектор из-за девки-то, вот на руку будет.
Братья упрекнули Кеке в связи с чужаком, грозились поторопить отца выдать сестру замуж. Снова замаячившее сватовство нависало над Кеке тенью несвободы, а приглянувшийся русский все не ехал в степь, забыл свою голубку. Девушка прискакала к их условленному месту – сухому ильменю – ненадолго, лишь рассказать об угрозах братьев. И грусть ее понятна – им не стоит видеться много долгих дней. Две дюжины долгих дней. Нет, столько не видеть его невозможно, пусть будет разлука в дюжину дней. Пусть их не видят вместе. Пусть все о них забудут.
Когда через двенадцать дней Родион снова выбрался к сухому ильменю, в степи рваной парусиной залег снег. Про здешнюю зиму он никогда не смог бы сказать – русская зима. Он знал зиму с пухлыми сугробами, ледяными истуканами и горками, бешеной ездой на санях. Здешняя зима снова всколыхнула притихшую тоску по родным местам: душа запросила снегу. Кеке ждала друга, приехав загодя. И первым его порывом было согреть ее руки, озябшие в ожидании. Он, не слезая с седла, поднес ладонь девушки к губам, дул на пальцы горячим дыханием, распалившись в скачке. А девушка вдруг склонилась к нему, и он близко-близко увидел в узкой прорези глаз прежний жар, не возмущения и протеста, а смущения и призыва. И губы их знакомились, встречаясь, но поцелуй получился недолгим. Бурый вдруг запрядал ушами, заходил на месте, и всадники разъединились, расстались. Кеке, запылавшая ярким румянцем, пришпорила бурого и понеслась с заливчатым смехом прочь от сухого ильменя. А Родион на гнедой, с той же веселой улыбкой, пошел на рысях вслед.
Едва разогнались, как их отделили друг от друга конники с пиками. Трое встали вокруг девушки, четверо преградили путь всаднику на гнедой кобыле. Они кружили на месте, не выпуская гнедую из круга. Кеке крикнула: «Братья. Уходи!». Но конники так грозно смотрели на девушку и на него самого, что пика могла угодить в спину. Он уходить не собирался.
Из троих выделился конник с казацкими лампасами на штанах и нахрапом давил на всадницу, успокаивающую коня под собой. Конник и всадница громко заспорили на своем. Родион по интонации понял, дело принимает серьезный оборот, пытался вырваться из окружения, но те четверо не пускали, пихая гнедую и грозя пиками всаднику. И тут же подхватили сбрую, не давая Родиону управлять лошадью. За своими попытками вырваться он просмотрел, как конник в лампасах выбил девушку из седла, сам соскочил с лошади, уселся на лежащую на земле и несколько раз ударил ее по щекам так, что шапка-буслэч свалилась в сторону и по грязи растоптанного снега рассыпалась коса. Девушка вскрикнула. Родион, срываясь с места, заорал на четверых своих стражников: «Прочь, прочь с дороги». Поднял хлыст над головой. Замахнуться не дали, вырвали. И один из напиравших всадников попытался выбить русского из седла. Кеке на голову нахлобучили шапку, подняли на ноги.
В то же время кто-то из конников заметил в тростнике лисий выводок. Спугнутые лисицы заметались под копытами коней, оказалось, они прятали от человека народившееся потомство – лисят, вылезших из норы, похожих на любопытных щенков с белыми хвостами. Взрослые лисы тявкали, малыши поскуливали. Два воина, хохоча, закружились на лошадях возле норы. Стали, переговариваясь, хороводом гонять тявкающих лисиц и повизгивающих щенков, соревнуясь, кто ловчее подденет пикой метущееся зверье. К охотившимся присоединились еще двое.
И лишь некоторые из конников, не отвлекаясь на забаву, наблюдали, как их старший перевалил девушку через круп своей лошади и сам вскочил в седло. Родион, воспользовавшись суматохой,
