Семейный лексикон - Наталия Гинзбург
— Вот бы мне такую собаку! Но папа, разве он позволит?!
— Ах, хорошо бы завести льва! Очень люблю львов! И вообще всех хищников! — говорила она и при первой же возможности отправлялась в цирк под тем предлогом, что ведет туда детей.
— Как обидно, что в Турине нет зоопарка. Я бы ходила туда каждый день. Знаешь, у меня постоянная потребность видеть перед собой морду какого-нибудь хищника!
— Нет, этот «Непонятый» мне определенно не нравится, — говорила она. — Паола была от него в восторге потому, что они с Марио обожали все тоскливое. Теперь, к счастью, у них это прошло.
— Марио и Паола очень дружили, когда были детьми, — вспоминал отец. — Помнишь, как они все время шептались с беднягой Терни? И были помешаны на Прусте, ни о чем другом говорить не могли? А теперь видеть друг друга не могут. Он считает, что она мещанка. Вот ослы!
— Когда выйдет твой перевод Пруста? — спрашивала меня мать. — Я так давно его не перечитывала. Однако хорошо помню — замечательный роман! Мадам Вердурен! Одетта! Сван! Мадам Вердурен, по-моему, похожа на нашу Друзиллу.
Когда я во второй раз вышла замуж и спустя какое-то время переехала в Рим, мать страшно обиделась. Но самая горькая обида никогда не пускала в ее душе глубоких корней. Какое-то время я моталась между Римом и Турином, но готовилась оставить Турин навсегда.
Я сердечно прощалась с издательством, с городом. Мне предлагали работу в том же издательстве, в римском отделении, но мне казалось, что это совсем не то. Я любила свое издательство, выходившее на проспект Короля Умберто, в двух шагах от кафе «Платти», в двух шагах от дома, где жили Бальбо, в двух шагах от портиков гостиницы, где покончил с собой Павезе.
Я любила своих товарищей по работе, именно этих, а не коллег вообще. Я боялась, что с другими людьми не сработаюсь. И действительно, переехав в Рим, я ушла из издательства, потому что у меня ничего не получалось без издателя и моих старых друзей.
Габриэле, мой муж, писал мне из Рима, чтобы я поскорее привозила детей. Он подружился с Бальбо и теперь ходил к ним по вечерам, когда я уезжала в Турин.
— В Риме ты должна наконец научиться штопать! — говорила мне мать. — Или найти себе прислугу, чтобы умела штопать! Найди себе портниху, чтоб приходила на дом, как Терсилла. Узнай у Лолы. У нее наверняка есть такая. Или спроси у Адели Разетти. Ты обязательно к ней сходи, она такая милая! Как же я люблю Адель!
— Запиши адрес Адели Разетти, — говорил отец. — Нет, лучше я сам тебе запишу! Только не потеряй! А вот адрес моего племянника, сына бедняги Этторе! Он очень хороший врач! В случае чего можешь к нему обратиться! Сразу же навести Адель, — твердил отец. — Если сразу не навестишь, я не знаю, что с тобой сделаю! И смотри не выкинь чего-нибудь! Знаю я вас, все вы ослы! Кроме Джино, все не умеете вести себя с людьми. Марио — первый осел. Бьюсь об заклад, что он нахамил Фрэнсис, когда она зашла к нему в Париже! Наверняка слова из него нельзя было вытянуть. К тому же она дала мне понять, что у него дома, как всегда, бедлам!
— Подумать только, ведь Марио был такой аккуратный! — сокрушалась мать. — Такой педантичный, до занудства. Вылитый Сильвио!
— А теперь вот переменился, — говорил отец. — Фрэнсис дала мне понять, что дома у него бедлам. Все вы неряхи!
— Я — нет, я очень аккуратная, — говорила мать. — Взгляни на мои шкафы!
— Ты аккуратная? Да ты первая все теряешь! Мой зимний костюм потеряла!
— Ничего я не потеряла! Я прекрасно знаю, где он! Только нарочно его убрала, чтобы подарить кому-нибудь, его нельзя больше носить, Беппино!
— Еще чего! И не подумаю! Все равно скоро помирать, зачем же тратить деньги на новый костюм?
— Но ведь ты сшил его еще до Льежа! И проносил всю войну! Скоро десять лет, как ты его не снимаешь!
— Какая разница, сколько лет я его ношу? Он еще очень хороший. А я не такой мот, как вы! Только и знаете, что швырять деньги на ветер!
— Моя бедная мама, — помолчав, произносил он, — тоже заставляла меня шить себе новые костюмы. Боялась ударить в грязь лицом перед Вандеей. Бедняга Этторино, ведь он был такой франт, и мама не хотела, чтоб я опозорился рядом с ним.
— У Вандеи, — продолжал он, — давали обеды на пятьдесят-шестьдесят человек. Сколько карет, целый кортеж! А прислуживал за столом Бепо по прозвищу Носильщик. Как-то раз он свалился с лестницы и ужас сколько посуды перебил! Мой брат, бедняга Чезаре, после этих обедов всегда прибавлял в весе на пять-шесть килограммов!
— Бедняга Чезаре был очень толстый. Слишком много ел. Вот и Альберто столько же ест, чего доброго, станет таким же толстым, как бедняга Чезаре!
— Тогда все ели очень много. Так было принято. А бабушка Дольчетта бог мой, сколько же она съедала!
— А вот моя бедная мама ела как птичка. Худенькая такая была. Моя бедная мама в молодости была очень хороша. Такая точеная головка. Все говорили, что у нее просто точеная головка. Она тоже давала обеды на пятьдесят-шестьдесят персон. И горячее мороженое, и холодное! Да, в наше время в еде знали толк!
— Моя двоюродная сестра Регина всегда блистала на этих обедах. Она ведь очень была красива, Регина!
— Да нет, Беппино, — возражала мать, — ты ошибаешься, просто она всегда была очень размалевана!
— Много ты понимаешь! Она была красавица! Она мне очень нравилась! И бедняге Чезаре тоже. Вот только в молодости она была несколько легкомысленна. Даже слишком, пожалуй! Моя бедная мама тоже всегда говорила, что Регина была очень легкомысленна.
— На обеды к твоей матери иногда приглашали и моего дядю Полоумного, — говорила мать.
— Да, иногда. Но не часто. Полоумный немного зазнавался, считал, что все они буржуи и реакционеры. Да, он немного зазнавался, твой дядя.
— Он был такой милый! — говорила мать. — Полоумный был очень мил, а как остроумен! Точь-в-точь как Сильвио! Сильвио в него пошел!
— «Многоуважаемый синьор Липман», — вспоминала мать, — ты помнишь, как он это произносил? А еще он всегда говорил: «Блаженны сироты!» Он считал, что люди сходят с ума по вине своих родителей, от неправильного воспитания. «Блаженны сироты!» — так он говорил. Он предвидел психоанализ, когда его
