Отчет. Рассказы - Сьюзен Зонтаг
– Профессор Гест. Мой брат, доктор Джекил, – говорит сестра вполголоса, когда мимо протискивается один из ее ассистентов, несущий штатив с пробирками.
В пробирках – жидкости красноватого, темно-лилового и блекло-зеленого цветов. Пожимая свободную руку Геста, Джекил припоминает, что обещал на обратном пути в клинику забежать к Лэньону – наскоро осмотреть его и сделать укол. И полчаса спустя, в конторе Лэньона на Среднем Манхэттене, наклоняясь со стетоскопом над престарелым адвокатом, воображает, что слышит стук сердца не Лэньона, но Аттерсона.
Где-то вдали, в лондонском предместье, некогда знаменитая оперная певица объясняет скептически настроенной подруге, что хорошего есть в Аттерсоне.
– Хотя он может довести человека до неистовства, гнева, уныния, но, стоило наладить настоящий контакт, казалось: это всё окупает.
– Но он же свинья! Господи, когда я вспоминаю, какие мерзости ты мне рассказала, как он попросил тебя…
– Да, да, – прерывает бывшая ученица Аттерсона. – Сама знаю, понять это непросто. – Вздыхает. – Как бы лучше объяснить? С самого начала… Впервые увидев мистера Аттерсона, я сразу почувствовала, что нас соединяют глубинные узы, и год от года они крепли. Поверь мне, ничего похожего на гипноз никогда не было. Учение мистера Аттерсона помогает человеку избавиться от внушаемости. Эти внутренние узы, наверное их можно назвать магнетическими, эти незримые связи означали, что мистер Аттерсон становился для человека кем-то максимально близким в подлинном смысле слова. Эта близость была… мучительной, почти непрестанно. Время от времени человеку доводилось увидеть «подлинного» мистера Аттерсона, того, с кем мечтаешь никогда не разлучаться. Но совсем иным был «обыденный» мистер Аттерсон, порой ласковый, порой весьма неприятный. От этого мистера Аттерсона человеку часто хотелось бежать со всех ног.
– Гаер, – перебивает подруга. – Пьяница. Садист. Шарла…
– Но даже тогда, – продолжает бывшая ученица, – человек оставался с ним, ведь иначе было невозможно выполнять Работу.
– Но в конце концов ты всё-таки ушла, – замечает подруга.
– Мистер Аттерсон велел мне уйти. Сказал, что энергии у меня теперь достаточно и еще больше я вряд ли получу.
– Ты по нему скучаешь.
– Естественно, – говорит бывшая ученица с жаром. – Но больше не желаю его видеть, никогда в жизни.
А тем временем, в другой день, в Ойстер-Бей Аттерсон сидит в большом зале главного дома и дает пятнадцатиминутную аудиенцию Рону Ньюкомену; этот бывший член «Синоптиков»[66] недавно вышел из подполья и с рюкзаком, вмещающим всё его имущество, добрался автостопом с Побережья в Институт, надеясь, что его примут в ученики. Аттерсон отказывается его принять, говорит, что Ньюкомен не годен для Работы.
– Далеко ты не продвинешься, всё забросишь. – Не давая Ньюкомену времени на писклявые возражения и заверения, Аттерсон продолжает: – Не умоляй меня. И не говори мне, что ты несчастен.
– Но так и есть! Я в отчаянии.
– Начнешь Работу со мной – узнаешь, каково быть в сто раз несчастнее. Сейчас ты сидишь на стуле, тебе удобно.
– Нет, неудобно! – кричит Ньюкомен.
Аттерсон нетерпеливо взмахивает рукой.
– Если, встав со стула, ты будешь не в состоянии выполнять Работу по этому методу, лучше не вставай. Покинув этот первый стул, ты никогда уже не подойдешь к нему снова. Всю жизнь проживешь на ногах.
А в совсем иной день, в том же внушительном зале один из учеников, вашингтонский журналист, сообщает Аттерсону, что ему придется повременить с запланированной учебой и проживанием при Институте – сначала надо закончить книгу.
– Забудь о книге, – говорит Аттерсон, насупившись. – Не приедешь сейчас – будет поздно. Будущей весной ты не сможешь приехать точно так же, как не можешь поцеловать себя в локоть.
В тот же миг Джекил, внимательно осматривающий плачущего ребенка в отделении неотложной помощи благотворительной клиники в Южном Бронксе, чувствует резкую боль в локте.
Молотя по полу босыми пятками, Джекил стоит в кругу вместе с девятью другими учениками и ученицами около низкой двери в стене огромного, пустого, величественного помещения – так называемого Зала упражнений. Здание с крышей на стропилах напоминает старинный ангар для аэропланов. За дверью каморка с железной койкой и небольшим окном, откуда открывается жизнеутверждающий вид на плодовый сад. Здесь много лет назад провела последние месяцы своей короткой жизни одна литовская поэтесса, высоко оцененная критикой. В Ойстер-Бей она приехала уже на очень серьезной стадии туберкулеза, которым заразилась в годы заключения в Дахау. Аттерсон вначале отправил ее работать в коровник, но, когда она вконец ослабела, ее перевели сюда, и безмятежные радости затворничества, которые она испытала, пока не захлебнулась кровью, стали одной из самых драгоценных легенд Института. Аттерсон – а некоторые диссидентствующие ученики винят его в смерти поэтессы – до сих пор иногда упоминает о ней в своих Беседах-Побудках.
– Вспомним братьев и сестер, которых мы потеряли, – говорит он.
Но у Джекила нет возможности проверить, вправду ли к ее физическому здоровью, в отличие от духовного, относились халатно. Когда поэтесса умерла, Джекил еще не был знаком с Аттерсоном и еще не слыхивал об Институте.
Ноги нескончаемо отбивают медленный ритм. Джекил (приехавший в Институт на выходные освежить познания) участвует в срежиссированном Аттерсоном спектакле-пантомиме «Битва волшебников». По сюжету десять участников разделены пополам – пять Злых волшебников и пять Добрых. Все работают в полном молчании. Движения не изнуряют, в отличие от не одобряемых Аттерсоном упражнений Джекила с боксерской грушей и штангами в спортзале. На другом конце помещения сидит на складном стуле Аттерсон. Он в тонированных бифокальных очках, смягчающих воздействие его голубых глаз. Какой он волшебник – добрый или злой?
Джекил, играющий одного из Добрых волшебников, чует, что Аттерсон над ним насмехается. Джекил спрашивает себя: «Такой ли уж я добрый?» О доброте говорят все его добрые дела, его неизменные привычки достойного человека, его самоотверженная преданность медицине, радость, даруемая ему супружеской жизнью и отцовством. О порочности – по крайней мере мысленной – говорит его неопровержимое соучастие в преступлениях Хайда. Внутри цитадели добродетельности, которую выстроил себе Джекил, прячется романтическая, заурядная тяга ничем себя не ограничивать, тяга, которая довела его даже до стараний покрывать преступления Хайда. Джекил проклинает слабодушие, мешающее полюбить свою добродетельность, принуждающее все эти годы томительно ждать зова толстогубой сирены.
– Достаточно, – тихо окликает Аттерсон. Встает, подходит к группе, кладет руку на спину Джекила. – Ты работаешь слишком усердно. Позволь ступням не отрываться от пола.
Какое-то странное умиротворение вселяется в
