Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников
– Продлевает, сказал, все свои процессуальные сроки.
И свалил. И слава Богу. Хуже налоговика.
– Действительно, достал и костью в горле встал, – сказал Мельник.
Подошёл Коля Бурцев и положил на стол конфеты:
– Помяни дядьку моего, новопреставленного Георгия.
– Что случилось, Коль?
– Написали, что в плен попал, а потом уточнили, что на мину наступил. Привезут через три дня.
Шли унылые летние дни. Жара стояла беспощадная. За что всё это нашему городу. Ладно городу – мне за что?
И тут позвонил Ромка. Тихим голосом сообщил, что в городе и не прочь увидеться.
– Опять в ресторан?
– Нет, – возразил он, – посидим в парке. Мороженое поедим.
Такого предложения я не ожидал и сразу догадался: неладное.
Вечером я подошёл к недвижимому колесу обозрения. Ромка поздоровался со мной левой рукой, потому что правой у него теперь не было.
– Такие вот дела, – сказал он, пошевелив культей.
Я кивнул.
– Мне алкоголь пока нельзя. Давление. Давай лимонаду попьём?
– Схожу, – предложил я.
– Я с тобой.
И мы пошли вместе. Он был в военных штанах и футболке; осунулся, похудел, разговаривал медленнее.
– Ты в Московский аэропорт прилетел? – спросил я, думая, что Ромка ещё вчера был на Ближнем Востоке.
– Какой аэропорт? Я тут лечился. В третьей городской. А привезли меня на УАЗике из-под Харькова.
Разговор без алкоголя, а может, из-за отсутствующей, прежде сильной и загорелой, руки, не клеился. Мы молча кусали мороженое, сидя у фонтана. Потом я попросил рассказать, как там у них всё устроено.
– Как везде.
– Кто победит?
– Родина. Родина, как всегда, победит.
– А проиграет кто?
Ромка впервые улыбнулся. Он разъяснил мне много всякого. Я не задавал вопросов, давая другу выговориться. Материала у него хватило бы на целый концерт. Вынув телефон с треснутым экраном, он хотел показать мне что-то.
– Не хочу. А руку как?
– Случайно. Я из-за машины выглянул, и на тебе! Осколок. Большой. Они летят в метре от земли. Нужно падать всем телом, а не на кортах сидеть, понял? Город будут обстреливать, ты должен сразу упасть, где бы ты ни находился. Желательно за бордюр или ещё что-то укрыться. Откатись, если нужно. – Тут Ромка встал, зашёл за клумбу с какими-то мелкими цветочками и лёг на плитку.
– Да я понял. Не надо показывать.
– Вот так надо лежать. – Ромка, прикрыл рукой затылок. – Лежишь, не поднимаешься. Надо что-то, – он тяжело и неровно откатился к дереву, – вот так, и опять лежишь.
В парке было полно людей. Прилётов не случалось больше недели. В основном дети и мамаши с колясками. Они сразу обратили внимание на солдата в клумбе, но предпочли сделать вид, будто его нет.
– Если глянуть нужно, – выделывал своё Ромка, – смотришь одним глазом. Голова на земле.
Я подошёл и попытался Ромку поднять. Почувствовав на себе мои руки, он не стал сопротивляться. Встал на одно колено, выдохнул и приподнялся. Я обстучал землю с его одежды.
– Это очень важно, понял меня?
– Понял, Ром. Слушай, у меня к тебе дело есть. Ты говорил, что с бриллами работал.
– И что? Квартиру в Москве купил на Арбате. Вот и всё счастье.
– У меня камни есть, а продать не могу. Копейки предлагают, а они неиспользованные, новенькие. Поможешь?
– Сколько их у тебя?
– Пакет.
– Что? Какой пакет?
– Целлофановый, как хлеб продают. Чуть больше половины пакета.
Вечером я пил вино, разложив свои сокровища на ковре. Окна были зашторены, горела только настольная лампа в виде тюльпана, поэтому камни как-то особенно не мерцали. Взяв листок бумаги (какие-то мои древние стихи), я произвёл опись бриллов и золота, указывая примерный размер, вес и название. Этот листик до сих пор со мной, хотя это и не безопасно.
На следующий день я отдал Роману все свои камни. Он шелестел ими, как кубиками подтаявшего льда. Мне было жалко, что они бьются друг о друга.
– Нормальная коллекция. Количество и вес знаешь?
– Да, я всё записал.
– Продам по хорошей цене.
– Какая твоя комиссия?
Роман удивился:
– Никакая. Твои камни, а не мои. Я же по-дружески.
Моя тревога, и так зашкаливавшая все это время, усилилась: «Заберёт камни и исчезнет. Протез себе купит и ещё что-нибудь. А сидеть мне».
Он деликатно подбросил кулёк в одной руке, причмокнул и подмигнул мне.
– Новую жизнь хочу начать. Очень нужно. Уеду, квартиру куплю. Поменяю работу. Сколько твоя комиссия?
– Ну ты Моцарт! Я тебе повторяю: нисколько! Через два дня уезжаю в часть. Недели через две будут новости. Позвоню. С деньгами смогу приехать, если все будет путём, через месяц. Возможно, пришлю кого-то из солдат.
«Украдут! Украдут мои деньги твои солдаты. Или ты украдёшь! Кинешь меня, сука», – думал я, но сказал:
– Спасибо. Буду ждать. Спасибо, – повторил я.
Ромка, помогая себе зубами, раскрыл рюкзак, в котором лежал свёрнутый зелёный свитер, сунул туда кулёк, закрыл замок и на прощанье протянул мне руку. Я потряс её, не сводя глаз со спокойного Ромкиного лица.
Всё. Ромка унёс мои бриллианты. Ощутив тошноту, как от глотка бензина, я тихонько помолился, чтобы все было хорошо.
Искренне в Бога я верил только в детстве. Я боялся не грозы, а здоровенных чёрных туч, нависающих над посёлком. Когда ещё миг назад было ясное небо и вот уже эта громадина поглощает свет. Всегда казалось, что из такой тучи может пролиться не только дождь, но и камни, искры и, быть может даже, тела давно умерших людей. В такие летние вечера я просил Бога защитить себя и маму. Потом религиозное чувство атрофировалось. Как можно верить в Бога, когда виновный сажает невиновного, сильный пасует перед слабым, а честный врёт, чтобы выжить? Да ладно это. Когда платёж за коммуналку в однушке четыре тысячи, как можно верить в Бога?!
Молясь Мамоне, я впервые за долгие годы ощутил надежду, знакомую пассажиру взлетающего самолёта. А что, если достаточно искренне попросить? Ведь многим попросту некогда об этом подумать.
Золото (цепь и трубку) я сдал в курский ломбард. Специально пришлось ехать для конспирации. Обратно деньги вёз в сумке, размером с книжку. Всю дорогу не выпускал её из рук. Дома спрятал рублёвый кирпич в громадную кастрюлю, пригодную только для большой семьи.
Без бриллов было тоскливо, будто вновь Ве-ре-ра-ра ушла. Я не очень доверял авантюристу Ромке, но моя тревожность была обусловлена чем-то другим. Я знал каждый камень, мог долго и интересно о любом из них рассказать. Прежде я иногда доставал их, рассыпал на листах со старыми заметками и проверял их сохранность, ведь порой мне казалось,
