Закрепщик - Алексей Юрьевич Колесников
Оказавшись рядом с магазином, где работала Анечка, я решил засвидетельствовать своё почтение, как говорится.
Я не сразу её узнал. Воистину деньги и покой преображают женщину. Видимо, она сделала чистку кожи. Никаких прыщей или этих её пятен теперь не было. Загорелая гладкая кожа, аккуратные брови, нарощенные ресницы. Кто-то, видимо, из коллег, научил её наносить макияж. В белой фирменной блузке, в строгой юбке и на каблуках Анечка была просто потрясающей. Увидев меня, она заулыбалась и громко сказала:
– Проходите. У нас большой ассортимент! – Глазами она показала на выход и подмигнула. Я понял, что наше товарищество должно быть скрыто от неуёмных камер.
Повертевшись возле витрины, я ушёл на улицу. Вторая продавец демонстрировала пузатому мужику цепи.
Я сел на крылечко магазина. Солнце жарило нещадно. Было страшно смотреть на небо. Вышла Анечка и повела меня к сирени, в тень. У неё было приподнятое настроение. Очень складно барабанила, что работа ей нравится, коллектив дружный (не то, что у нас), а продавать у неё получается ещё лучше, чем инкрустировать камни. Живёт она с приезжим молодым парнем.
– Наш – пролетарий? – поинтересовался я.
– Да. Современно всё у него. Бизнес собственный строит.
– Ясно, значит, дома сидит и смотрит лекции о мотивации.
Поговорили о планах. В конце лета Анечка собиралась в Сочи, а весной зачем-то в Сызрань.
– Знаешь, что Володя повесился?
– Да, нелепо это. Подозреваю, что его повесили.
– Почему?
– Мне снилось это. Ярко так.
– Но признаков нет. Кому это нужно?
– Непонятно. У всех есть враги.
«Какой безалаберный бред. Снилось ей!»
– Ань, а тебя к следователю не вызывали?
– Вызывали. Уже и детектор прошла. Утомительно: три часа.
– И как? Подозрений нет?
– Нет, конечно. С завода не украдёшь втихаря. Вычислят. Там камеры даже в туалете, поэтому я там никогда не ходила.
– С чего ты это взяла? – насторожился я.
– Чувствую.
Чуть погодя, будто вытягивая из себя слова за тонкую леску, Анечка сказала:
– А вот тут, – она кивнула на магазин, – украсть можно. Знаешь, как?
Она предполагала, что можно поменять бирки и продать серебряную цепь, как цепь из белого золота. Визуально они ничем не отличаются. Нужно только серебряную цепь подходящую по весу купить.
– А если покупатель на пробу посмотрит?
– Сомнительно. Кому она нужна? Если что, скажу, что на заводе бирковщики в спешке накосячили или в отделе продаж заменили. Крайних не найдут. У нас есть цепи по триста тысяч, – добавила Анечка.
– Ань, я совсем не против экспроприации. Даже более того. Но все равно не советую. Мероприятие это нервное и рискованное. Нужно подобрать правильного покупателя-растяпу, перед девочками-коллегами не спалиться. И камеры заметят, как ты бирки меняешь.
Анечка засуетилась:
– Я просто так. Рассуждаю. Слушай, а тебе хочется шампанского? Только ко мне нельзя.
– У меня сухой закон.
– Повезло – шампанское сухое, – она улыбнулась.
«Первая шутка. Самая первая Анечкина шутка», – обрадовался я, но напрасно: лицо продавщицы было серьёзным и даже суровым. Она недовольно погладывала на выпустившие солнечные лучи облака.
– Береги себя, Анечка. Я скоро уеду. Парень у тебя надёжный? Сердце тебе не разобьёт?
Анечка недоумённо пожала плечами. На прощанье мы обнялись. Всё это было трогательно.
Через пару дней вернулся из Костромы похудевший и с усами Мишка. Мы отправились в супермаркет за кроссовками для Татьяны. Ей очень хотелось какие-нибудь белые.
– Ты там спортом занимался? Резвый такой.
– Бег по больничным коридорам.
– Что Таня?
– За бутылкой хотел рассказать, ну ладно. В общем, облучение не помогло. Будут делать ещё одно, но, скорее всего, и оно мимо. Если так, то будет долгое лечение. Бабло нужно. Очень много денег. И не факт, что поможет.
– С баблом всегда так.
Мы сидели на скамейке в торговом павильоне. Пахло дешёвым парфюмом, орали чужие дети, парочки бродили от бутика к бутику. Я пытался поверить в то, что Таня вот так возьмёт и умрёт. Как такое может быть? Кому нужна её смерть? И ещё я очень не хотел оплачивать её лечение, но эта мысль выкручивала мозги.
– Буду квартиру продавать, – решил Мишка. – Платёж большой. Не тянем уже. Жить будем в Костроме. У Таниных родителей.
– А потом?
– Когда? Когда Таня сгорит?
– Когда выздоровеет.
– То будет новая жизнь – там и посмотрим. Когда ты уезжаешь?
– На днях. Идём. Жрать хочется. Булками пахнет.
Пока мы выбирали кроссовки, Мишка буркнул, что хочет уехать в Норильск:
– Вахта. Или как там это называется.
Такого я от Мишки не ожидал. Художники здесь не нужны, а на Севере тем более. Аккуратно я пытался его разубедить, но он и слушать не хотел.
Кроссовки мы так и не купили. За бешеные деньги продавалось только китайское дерьмо, а Татьяна такое носить не станет. Тем более перед смертью.
Через пару дней я помогал Мишке собирать вещи: пучки кисточек, карандаши, бесконечные чёрные балахоны.
– Не спеши с квартирой, – сказал я. – Если совсем труба, тогда и решишь вопрос.
– Выставил вчера. Уже и так труба. Не обижайся, но тебе, что называется, не понять.
«Вот ты удивишься, когда будешь читать письма из зоны в Норильске своём, вахтовик».
В начале августа, коверкая слова из-за неуверенного приёма связи, Ромка назначил встречу. Я так обрадовался, что не смог уснуть. Если что-то и тревожило меня по-настоящему в последнее время, так это мои сокровища. Они обещали покой после этой гонки длиной практически в год.
Я почти убежал с работы, но тут, уже на проходной, меня нагнал очевидно загорелый под иностранным солнцем Денис Дмитриевич. Он выяснил, не менял ли я место жительства и не собираюсь ли переезжать. Мои ответы были отрицательными.
– Надо детектор пройти. Только без обид, ладно? – так, будто мы родственники, сказал следователь.
– Да хоть сейчас, – ответил я, не дёрнув глазом.
– Куда там сейчас, – он махнул рукой, – как свободен будет специалист – скажу. С бухгалтерией у вас бардак, конечно. – Он хотел сказать что-то ещё, но я прервал:
– Можно, я пойду, раз не сегодня?
В назначенном месте я долго ждал Ромку. Сидя на скамейке, я злился сам на себя, за все себе доставленные неудобства. «Не хочешь жить, как живёшь, – не живи», – вспомнил я собственный совет от всех ненастий. Попробуй тут не живи, если
