Осымские рассказы - Георгий Мишев
Стемнело, и внук уже не видел выражения лица своего деда. Но по учащенному дыханию он понимал, что тот сердится.
Они молча сели в машину. Молодой подал старику палку, захлопнул дверцу и включил мотор. Лучи фар, точно огромные ножницы, резали черное полотно ночи.
«Упрямый человек, — думал внук, прислушиваясь к тяжелому дыханию деда. — Болезнь иссушила его, а все равно не сдается».
Машину тряхнуло на колдобине, и палка деда о шумом ударилась о сиденье. Внук повернул голову назад и увидел на фоне заднего окна тонкую, покачивающуюся фигуру старика.
— Еще немножко и будем дома, — сказал он. — Вот и Верхний луг.
Старик ничего не ответил.
«Обидел я его, — подумал внук. — Больные — капризные как дети».
Он энергично крутанул баранкой, и машина свернула на пыльный проселок. Немного погодя впереди вспыхнули и первые огоньки села.
Машина затормозила у больших ворот, чуть не ткнувшись в них. Внук, не выключая мотора, выскочил из кабины, навалился плечом на ворота и распахнул их. Введя машину во двор и выключив фары, он крикнул в сторону дома:
— Приехали!
Затем вышел из машины, открыл заднюю дверцу и подал руку старику.
— Приехали, дедушка. Выходи!
В темноте старик сидел, склонившись набок. Палка лежала у него в ногах. Учащенного дыхания больше не было слышно.
Золотоискатели
— Все мы — золотоискатели, — сказал крестьянин и воткнул лопату в кучу песка. — Таков я, хоть убей! Весь день жарюсь на солнце, потому что послезавтра двадцатое и моему молодцу нужно платить за квартиру. Нужно ему есть и пить. Ведь он сейчас сдает экзамены.
— Понимаю, понимаю, бай Тишо, — заметил тощий мужчина, что сидел на низком каменистом берегу. — Сам был студентом и знаю, что такое, когда денег нет…
— А коли знаешь, так отвяжись от меня! Надоело гнуть спину за пятерку в день… Нужда привела меня сюда. Вот, дай бог, будут и у тебя два сына учиться, тогда узнаешь, что такое двадцатое число.
Крестьянин говорил и вытирал свои коротко подстриженные волосы выцветшим полотенцем. Его плечи и спина, опаленные июньским солнцем, казались выкованными из меди. Он был в одних парусиновых брюках, державшихся на ветхих, побелевших от соленого пота подтяжках, которые то и дело сползали в сторону, обнажая полоски белой, не тронутой солнцем кожи.
Тощий мужчина сидел на берегу и перебрасывал из руки в руку мелкие камешки. Он был в широкополой соломенной шляпе, которая затеняла его лицо.
Из-за куч песка, возвышавшихся у реки точно палатки, вышли двое товарищей Тишо. — Митак и его брат.
— Эй, начальник! — крикнул Митак. — Не пора ли обедать?
Тишо посмотрел на свою тень, съежившуюся у него под ногами, потом, прищурив глаза, глянул на солнце.
— Пора, — сказал он. — Ты, Митак, возьми флягу и сбегай-ка за холодной водицей, а мы с твоим братом тем временем приготовим салат.
Тишо поправил подтяжки, щелкнув ими по голой груди, взял синюю куртку, которая висела на кусте, и неторопливо направился к Осыму. Его босые ноги оставляли на песке глубокие следы.
Человек в соломенной шляпе тоже встал и лениво потянулся. Он был в шортах из плащевой ткани. Его ноги, обросшие вьющимися коричневатыми волосиками были сухими, жилистыми как у спортсмена. Он подождал, пока Тишо помоется в реке, а затем они вместе побрели к вербам, в тень.
— Не понимаю, чего ты упираешься, — сказал он Тишо, пока они шли. — Люди говорят: «Тишо наверняка наведет порядок», и надеются, что ты вернешься, а ты упираешься…
Тишо снял с сучка вербы свою торбу и раскрыл ее. Выкладывая перед собой эмалированную миску, солонку и хлеб, завернутый в синюю салфетку, он заметил:
— Ничего не поделаешь, товарищ агроном. Вот на эти руки рассчитывают студент и гимназист…
Он положил на салфетку хлеб и нож и показал свои ладони: широкие, распухшие, с желтыми мозолями, похожими на застывшие капли жира.
— Да, ничего не поделаешь, — повторил он. — Мне и самому бы хотелось остаться в селе, спать на перине, а не на нарах в бараках…
— Вот именно! — оживился агроном. — Доверим тебе корморезку. Дело это знаешь, легко справишься.
Подошли братья со своими сумками. Они, должно быть, тоже помылись в реке, потому что волосы их были мокрыми и казались более темными.
— Присаживайтесь, — пригласил их Тишо. — И давайте помидоры.
Он начал резать помидоры в миску, и движения его толстых пальцев были уверенными, как у человека, которому не впервые приходится готовить себе пищу. Он посыпал тонко нарезанные ломтики солью с красным перцем и размешивал их ножом.
Братья уселись на траве и разложили перед собой свою еду.
— Играет сегодня рыба у плотины, — заметил Митак. — Был бы сачок, целый мешок бы наловил…
— Так бы ты и наловил, — усмехнулся его брат. — А про того, с ружьем, что подстерегает в ракитнике таких рыболовов как ты, небось, забыл?
Старшему брату было лет под сорок. Белокурый, светлоглазый, с редкими зубами, он малость заикался, и кадык его смешно подпрыгивал под морщинистой кожей.
— Наплевать мне на сторожа, — заявил Митак. — Пусть хоть с двумя ружьями стережет. Беда в том, что сачка-то нет.
Они принялись жевать черствый хлеб с помидорами.
Агроном сидел в сторонке. Он смотрел на реку и грыз стебелек травы.
— Подсаживайся к нам, перекусим, — пригласил его Тишо.
Агроном отказался — мол, пообедал, прежде чем прийти сюда.
— Не обедать я приехал, — подхватил он прерванный разговор. — Вот о чем я хочу спросить: неужели деньги для тебя самое важное?
— Знал я, что ты это скажешь, — прожевав очередной кусок хлеба, ответил крестьянин. — И на собрании то же самое скажете: «Он, мол, только ради денег работает». Но сам посуди, кто сегодня работает не ради денег? Назови мне хоть одного такого человека.
Агроном вырвал пучок травы. Он уставился на песок и молчал. Тихо плескались воды Осыма. Над раскаленной землей трепетала серебристая дымка. По ту сторону реки, у плотины, в грязи лежало стадо буйволов.
— Попрекаешь меня, что работаю ради денег. Деньги! Заставили нас бояться самого этого слова. А куда ни сунься, всюду они нужны.
— При коммунизме не будет денег, — заметил Митак. — Прошлым вечером говорили об этом по радио.
— Тем лучше, — сказал Тишо. — Но пока что без денег жить нельзя. Все это знают, да вот кое-кто боится признать.
— Деньги не самое главное, — возразил агроном.
Крестьянин лукаво улыбнулся.
— Правду говоришь, — подтвердил он. — Но скажи мне, положа руку на сердце, зачем приехал
