Шаровая молния - Виктор Владимирович Ерофеев

в то же время я вынужден признать ее объективность. Как русский, я люблю немецкие военные парады. Как мужчина — немецкую физиологичность. Как писатель — немецкое безумие духа, которое в случае не только Ницше кончается подлинным сумасшествием.

Где начинается Европа?

При сильном желании, давя неустанно на газ, из Москвы до Варшавы можно домчаться за один день. Собственно, это была несбывшаяся мечта нашего молодого шофера Максима. Дай ему волю, он бы не ехал — летел, под громы поп-музыки, в предвкушении ужина и ночлега. Но в этом путешествии целью была не Варшава, а его томительная медлительность, растянувшаяся на две с половиной недели. Получая команды притормозить, Максим чуть презрительно усмехался, подозревая обоих своих пассажиров в трусливом отношении к быстрой езде. Возможно, в чем-то он был прав. Дороги, хотя и сносные, никогда не переставали быть сомнительными, то без всякой разметки, то слишком узкими, то агрессивно ухабистыми, и его пассажирам не хватало беспечности. Они предпочитали поп-музыке беседы на английском языке, малопонятные восклицания и испытывали странную нелюбовь к полуденным пикникам.

Русский человек в глубине души никогда не считал Россию частью Европы. Европа где-то там, далеко, в Европу надо долго ехать. Если отбросить очевидности карты, умозрительная Россия — особое место, без географической принадлежности, сама по себе, почти на равном удалении от Азии и Европы.

И то, и другое — «не наше», «запредельное», но если «Азия» вызывает тревожные чувства отчуждения (отголосок татаро-монгольского ига), то «Европа» для русского уха звучит несомненно более двусмысленно. «Европа» — это, прежде всего, шик и блеск, нечто, похожее на большой начищенный самовар. Но, в отличие от самовара, «Европа» элегантна. Там всегда придумают неожиданное, «новое», но будет ли оно с русской моральной точки зрения лучше «старого»?

Идея поездки по абсолютно заезженной трассе могла озадачить не только шофера. Мы ехали по до сих пор единственной магистрали (М-1, или Е-30), соединяющей Москву с Западом. Она начинается буквально от башни Московского Кремля, и, вырвавшись на волю после деревень и дачных поселков ближайшего Подмосковья, погружается в бесконечность. Этакая березово-еловая бесконечность, при виде которой просыпаются загнанные в подсознание детские мысли о леших и братьях-разбойниках. Затем, устав от собственной дремучести, пространство срывает с себя лесистый покров, обнажается в виде бескрайних белорусских полей с хорошо прибитой в ночном небе луной, и путешественнику предлагается оторопеть от тишины и собственного одиночества.

Меня волновала не только красота маршрута, но и его высокий исторический драматизм. Я стремился объяснить моему серебристоголовому немецкому спутнику Гидо, держащему наготове свой фотоаппарат, что мы отправляемся в поездку не столько для того, чтобы увидеть конкретные достопримечательности, сколько в поисках Европы.

Я имел в виду историческую Европу, которая в течение многих веков шла волнами на Восток, со своими нравами, порядками, религией, преисполненная своей значимостью и правотой, и которая, столкнувшись с иной культурой, остановилась где-то на полдороги, выдохлась, не дойдя до Москвы.

В качестве очевидных экскрементов Европы мой спутник отметил, прежде всего, следы бесконечных войн, литовских, польских, шведских, французских, немецких нашествий, оставленных на этой дороге. Остатки крепостных валов, перестроенные после пожаров церкви, обелиски с бронзовыми царскими орлами и облупившимися красными звездами, военные кладбища, танки Т-34 на постаментах, повернутые дулами на Запад, и бесчисленные фигуры бойцов, бросающих гранаты в ту же сторону (так что, когда едешь с Запада, такое ощущение, что тебя закидают гранатами), — все это превращает восточный отрезок европейской трассы Е-30 в сплошной реквием.

Дело дошло то того, что в Хатыни под Минском — где на месте спаленной нацистами деревни установлен мемориал в память всех сожженных белорусских деревень — Гидо, чей старший брат, эсэсовец, был убит под Ленинградом, узнав о том, что во время войны погиб каждый четвертый белорус, присмирев, принес мне свои извинения за грехи соотечественников, хотя я и не белорус. Я испытал почти то же самое в Катынском лесу под Смоленском, когда стоял перед крестами, воздвигнутыми в память о тысячах пленных польских офицерах, расстрелянных по рекомендации Берии в 1940 году. Молодой заезжий поляк, вставший на колено перед памятником, вызвал у меня неприятное чувство причастности к преступлению.

В сущности, мы ехали по самой кровавой дороге в мире.

Когда мы выезжали из Москвы, шел снег. Он не только шел, но и не таял, ложась толстым слоем на еще живую траву. Было 28 сентября. Притяжение Москвы быстро, чуть ли не с каждым километром, слабеет. Ближайшее западное Подмосковье — привилегированная земля. По руслу Москва-реки за красоты лесистых холмов ее прозвали подмосковной Швейцарией. Бешеное строительство вилл размером с венецианский дворец. Старые особняки кое-где чудом сохранились в виде санаториев. В их парках под липами прогуливается правительственная бюрократия или действительно больные люди, недоуменно смотрящие на архитектурные «излишества» в виде фонтанов и кокетливых беседок, взятых напрокат из тургеневской прозы.

Подмосковные городки (их двойники мы будем встречать до самого Бреста), в основном составлены из обшарпанных хрущоб, и, на первый взгляд, избы производят гораздо более веселое впечатление. Я не встречал иностранца, который бы не сказал, увидя их: «Вот где бы мне хотелось немножко пожить!». Они оптимистически раскрашены в голубые и светло-зеленые цвета, их резные наличники говорят вроде бы о традиционном эстетическом вкусе русского крестьянина. Однако самокритичные названия, типа «Раздоры» или «Грязь», отражают напряженную, скудную жизнь деревень, где по-прежнему на колодец идут с коромыслом.

Поздним вечером, исколесив Подмосковье, мы добрались до Можайска. Оттуда в Москву каждый час ходят пригородные поезда, но этот типичный город дальнего Подмосковья (100 км от столицы), уже находится in the middle of nowhere.[16] Надежда Михайловна, пожилая администраторша единственного отеля, была крайне изумлена, узнав, что нам нужны три комнаты.

— Но у меня нет одноместных номеров! Неужели вы хотите спать каждый в двухместном номере?

Такого каприза она не встречала в своей многолетней практике. Двухместный номер стоил не более двух долларов за ночь. Это казалось ей бессмысленным транжирством.

Гостиница оказалась камерой пыток. До трех ночи кричали и пели молодые люди, в пять утра дружно заплакали маленькие дети. У зазевавшегося Гидо в момент «заселения» в коридоре стащили штатив. Он был неутешен. Надежда Михайловна сказала, что мимо нее штатив не проносили и что его нужно будет искать по номерам с утра.

Русский провинциальный ресторан поражает если не величием, то торжественностью интерьера. Он похож на прощальный зал крематория. Однако следует признать, что мы ни разу не отравились, хотя запаслись лекарствами и были внутренне готовы отравиться.

Рано