Шаровая молния - Виктор Владимирович Ерофеев

об этом и говорю, а все равно не хочу, чтобы она кончилась».

В бабушке-России процесс деградации литературы может затянуться, наша бабушка не только медленно ходит, но и болеет на редкость медленно, она у нас беспомощная и с сюрпризом, с ней намучаешься, но не соскучишься; все равно это — процесс агонии. Какая бабушка? Какой Пушкин? Я понимаю, наша бабушка никому не нужна, в самом деле, кому нужна старуха? Ничего ты не понимаешь!

Мы стали брататься.

1996 год

Маленькие инопланетяне

Показательный концерт умственно отсталых детей — не умная ли это пародия на мир, в котором мы живем? Я стремился приноровить свое сознание к этому действию, пытаясь разобраться, что я действительно чувствую. Мне было мучительно неловко скорее за себя, чем за них, поскольку я понимал, что вся система моего внутреннего воспитания содержит в себе неизлечимые противоречия.

Когда они, мальчики с легкими крылышками мотыльков и девочки с большими крыльями бабочек, тяжело кружились на сцене по двое и все вместе, меня охватила мысль об хилости нормы. Мне показалось, что мир, должно быть, до дурноты иерархичен, что волны умственной отсталости идут чередой в нарушение обычного представления об единстве мира и возможности сообщения, и мы сидим в клетках наших собственных представлений, сгоряча объявленных нами беспроигрышными. Одинокий гений, не любящий глупых людей, оказывается лишь восклицательным знаком эволюции. Конечно, можно сослаться на лишнюю 21-ю хромосому, предположительную причину болезни Дауна, что как раз и отделяет патологию от нормы. Однако с точки зрения даже тех бабочек и мотыльков, ясно, что одни еще на что-то годятся, чему-то соответствуют, подчиняясь ритму, а другие безнадежно запутались в собственных движениях. Здесь на первый план проступает многообразие, и, без особого труда продлив его за рамки сцены, я увидел деление нормальных детей, такое же деление взрослых, и задумался над ролью неравенства и трудом воспитателей.

Мне они немедленно понравились. Это были элегантно, немного по-праздничному одетые женщины тридцати, сорока и старше лет, которые прекрасно отдавали команды, относились ко всему происходящему с достоинством, без лишней патетики, четко изъяснялись по-русски и могли гордиться своими достижениями. У таких воспитательниц есть особый, ни с чем не сравнимый эротический баланс телесной массы матери и командира, и не случайно они одеты похоже, в узкие юбки до колен. Судя по состоянию актового зала, костюмов выступающих детей, по общей атмосфере звенящей бедности, можно было предположить, что вчера кончилась война и завтра начнется новая, никому неведомая, а, может быть, она уже сегодня началась, и было понятно, что воспитатели борются из последних сил, истерика где-то рядом, отчаяние за углом, но профессия предложила им по мере сил этого не замечать. Такое незамечание выглядело самым сильным номером концертной программы. С другой стороны, смысл самого воспитания казался мне крайне загадочным.

Раздались аплодисменты. Родителей было совсем чуть-чуть. Видно было, что дети живут без родителей. Умиления я не испытал. Но я невольно испытал потенциальное отвращение к тем, кто испытывает к этим существам отвращение.

Потом вышел какой-то пионер и с историческим опозданием на много лет прочитал длинный стих о войне. Даже Хармс не мог бы сочинить лучшего стиха. Из разговора с соседкой по ряду я узнал, что лучше всего на этих детей действует колокольный звон в то время, как две девочки-даунки звонили в колокола, а кудрявый седой баянист, умело камуфлируя сочувствие под равнодушие, старательно наигрывал им триумфальную мелодию из Глинки.

— Кем ты хочешь стать? — спросил я 15-летнюю Свету со слабо выраженной формой умственной отсталости.

— Не знаю.

— Почему?

— Я ни хрена не соображаю, — выдавила она из себя.

Я помолчал.

— Но ты веришь в себя?

— Я стараюсь в себя верить, — ответила Света.

Собственно, вот она — драма человечества в двух словах. Лечение малоэффективно. Но в некоторых случаях помогает экстракт алоэ.

Мне захотелось придумать счастливый сценарий. У них у всех одутловатость лиц, разрез глаз, улыбки, как у Будды. Они знают больше нас, видят глубже, проходят сквозь стены сознания к чистой вере — во что?

В любовь.

Они — дети любви.

Они — маленькие инопланетяне, засланные сюда, на Землю, половым способом для человеческой связи с мировой гармонией. Они знают смысл колокольного звона, значение блаженства и святости, даже если они не совсем удачные звонари. Они видят нас насквозь, нормальных русских граждан, и умиляются нашим попыткам изображать из себя мотыльков и бабочек.

Их пытаются обратить в людей, не вдаваясь в глубокое их содержание, их хотят переправить, перековать на манер Макаренко и Мичурина.

Вот почему их учат танцевать.

Постепенно на нашей земле их станет все больше и больше. Они будут улыбаться улыбками Будд, полуоткрывать рот и излучать любовь. Оставшиеся в живых воспитательницы в черных колготках и черных юбках до колен с полным ужасом от своей зарплаты будут бороться до последнего.

Выходя из здания интерната на Малую Дмитровку, я столкнулся с двумя парами юных существ, которые целовались взасос в неосвещенном предбаннике. Дауны или нормальные школьники? Установить не удалось.

Гады-немцы

Я потерял свою интеллектуальную невинность благодаря Ницше. В Ленинграде, в начале 60-х годов. Я приехал погостить к друзьям родителей на зимние школьные каникулы, и однажды, ложась спать, взял с собой в кровать «Так говорил Заратустра». Это было старое дореволюционное издание на русском языке. В Советском Союзе книги Ницше были запрещены. Я читал всю ночь, а наутро проснулся другим человеком. Я понял: культура — опасное дело, и это веселое знание живет во мне до сих пор.

Ленинградская история тем более парадоксальна, что друзья моих родителей были мягкими либеральными советскими интеллигентами, добрейшая Белла Ефимовна занималась всю жизнь темой «Маяковский в Германии», а ее муж, побывавший в немецком плену, со временем превратился в ведущего российского фольклориста. Сильно состарясь, они приходили в ужас от всякой моей новой книги, даже не догадываясь, что их богатая библиотека стала причиной моей интеллектуальной катастрофы.

Ницше был тот самой ракетой, которая вывела меня на орбиту собственной мысли. Он развернул меня в сторону немецкой литературы, я готов был всех полюбить: от Томаса Манна и Германна Гессе до Белля, но в конце концов, любовь не получилась, и немецкие дадаисты оказались мне ближе.

Мысль о немецком духе дробит меня на части. Сама идея мне кажется манящей и отталкивающей. Я сопротивляюсь ей тем сильнее, чем больше она стремится превратиться из романтической метафоры в догматическую реальность, но