Колыбельная для Рейха - Каролин Де Мюльдер
Прижимая его к себе, она смотрит на этих людей, которые весело вваливаются в дом, а потом идут обратно, к выходу, к своим машинам, своим танкам, своим грузовикам, своей войне.
Хельга
Дневник сестры Хельги
Дом «Хохланд», 3 мая 1945
Пришли американцы. Это конец нашего Дома. Германии. Американцы ушли, оставив двух или трех солдат и врача, который спас доктора Эбнера. Он составляет опись инфраструктур.
7 мая
Сил нет. Запишу завтра.
8 мая
Завтра.
9 мая
Завтра, завтра, завтра.
12 мая
Почти десять дней ничего не писала – Черные дни – Детям нечего есть – Сама ничего не ела со вчерашнего вечера, чашка молока с сахаром и хлеб – Снабжение от случая к случаю, несколько деревенских делятся с монахинями, американцы приносят армейские пайки, в основном сгущенное молоко – «Хохланд» преобразовали в «детскую больницу» – Вчера новая группа, 20 малышей, от трех до шести месяцев, никто не знает, откуда их привезли, без сопровождающих! – Водитель, американский солдат, ничего не объяснил – Все плакали, мариновались в грязных пеленках – Мы переодели их и накормили разведенным молоком, это их не успокоило.
Дом «Хохланд», 16 мая
Вчера, 15 мая, приехал доктор Кляйнле, врач вермахта, педиатр – Облегчение!
В коридоре, ведущем в прежний кабинет доктора Эбнера, где теперь обосновался доктор Кляйнле, ждут сестры, их пятнадцать, все молодые, встревоженные, они молчат или перешептываются группками. Дверь открывается:
– Прошу, сестра Хельга.
Она входит, наклоняет голову. Плотный человек с добрыми темными глазами привычно потирает лоб указательным и средним пальцами.
– Сестра Хельга Линденталь, двадцать два года. Вы уже почти два года работаете здесь?
– Jawohl, герр доктор.
– И вы – единственная профессиональная медсестра.
– Jawohl, Blaue Schwestern, «синие сестры»…
– Знаю, знаю. Я знаком с ситуацией. Вы – вы можете остаться. Я даже буду вам за это признателен. Потому что все «синие» должны уехать, вместе с детьми, если у них есть дети, по распоряжению американцев.
– Но, герр доктор, здесь больше трехсот детей! Как мы справимся? – Она прикрывает рот рукой, как будто сказала слишком много.
– Справимся с помощью монашек-салезианок. Их будет приходить больше. Как вам известно, они не очень ладят с «синими сестрами».
Ей это известно слишком хорошо. «Синие» с их надменностью даже после поражения – и салезианки, которые считают их женщинами легкого поведения, матерями-одиночками в форме медсестер. Доктор продолжает:
– И еще одно: хочу похвалить вас за роды, которые вы принимали в одиночку последние несколько недель. Всего их было семь?
– Danke, доктор. Семь. Но в этом нет никакой моей заслуги. Как говорил доктор Эбнер, отсутствие осложнений объясняется исключительными достоинствами рожениц.
Доктор поджимает нижнюю губу. И в конце концов произносит:
– Возможно, сестра Хельга. Возможно. Вы свободны.
– Доктор. Мы сегодня накормили детей, даже самых маленьких, размятой картошкой, у большинства из них колики, и…
Он утомленно вздыхает.
– Да. Американцы обещали сегодня вечером привезти молоко.
В общей комнате, превращенной в Kindergarten для детей старше года, кроватки с решетками стоят длинными рядами, разделенными проходами, чтобы можно было к ним подойти. Здесь больше ста кроваток, две монахини – черные покрывала, белые воротнички, большие кресты – измеряют температуру у малышей, у которых подозревают жар. Солнечный майский день, но дети все еще в кроватках. Некоторые хнычут. Другие раскачиваются взад и вперед, стараясь себя успокоить. Один малыш размеренно бьется головой о прутья. Хельга хочет взять его на руки. Он, явно испуганный, отодвигается к другому краю кроватки-клетки. Накануне они с огромным трудом вывели их всех в парк, впервые за неделю. Дети вели себя как зверьки, метались, плакали, сбивались в кучу, как дикая стая.
Слишком мало молока. Слишком мало рук. Слишком мало времени.
Рене
Он уже несколько недель встает и ходит. Мелкими, старческими шажками. Живой скелет, который толкнул ее в тот летний день, и сердце у нее сжалось от страха и неожиданности. И от жалости, когда она увидела, как он убегает, перепугавшись еще сильнее, чем она. Человек, для которого она ранней осенью откладывала хлеб. Поляк, который не вернулся в Дахау с другими узниками концлагеря.
Кожа да кости. Есть ему трудно. Он голоден, но в животе у него ничего не удерживается. Его тело уже не способно вырабатывать ни плоть, ни кровь, а его кожа – высохший мешок, слишком большой мешок, наполненный каким-то мелким, жестким, заскорузлым старьем, с виду она похожа на кожуру лежалого, потемневшего на свету плода. Этот человек постоянно выглядит ошеломленным. Он проводит много времени в парке позади дома. Сидит, привалившись к невысокой стене, сложенной из крупных камней, согревается накопленным ими за день теплом, лицо обращено к небу, глаза закрыты. Сегодня он принес с собой инструменты и высокий детский стульчик, чинил его замедленными движениями.
Он тоже ее узнал. Она видела, что узнал, и крепче прижала к себе ребенка, в этом человеке было что-то пугающее. Он улыбнулся ей. Как давно ей никто не улыбался. Ее лицо осталось замкнутым. Тогда он медленно, осторожно, по-стариковски встал. Приложил руку к сердцу и по-немецки попросил прощения:
– Verzeihen Sie mir.
– Я не немка, – ответила она по-французски.
– Простите, – сказал он тогда.
Попросил простить за то, что грубо с ней обошелся. А теперь он пристально смотрит на ребенка, уйдя в собственные мысли.
Она каждый день встречает его в парке. Он немного говорит по-французски. Недостаточно для того, чтобы подолгу рассказывать о себе, о своей прежней жизни или о будущей. У него есть жена, Ванда, и ребенок, младенец, которого он никогда не видел. Он поедет к ним, как только наберется сил. Вот вкратце то, что она понимает. Однажды он спрашивает, можно ли ему подержать Арне. Она колеблется, потому что никому не дает прикоснуться к своему малышу, потом уступает. Увидев его в чужих руках, она плачет, сама не понимая почему, а она так давно не плакала. Она живет, вцепившись в ребенка. Который месяц живет одна, бессловесная, потерянная и одичавшая брошенная девочка. Она тут же забирает Арне, почти вырывает у него из рук, и убегает. Но
