Где начинается Европа - Тавада Ёко
– Без нее ничего не видно.
Когда Ксандер покрасил мне волосы, он нарисовал на моей щеке «х».
– В детстве я всегда отмечал буквой «х» всё, что мне было дорого, – сказал он и поцеловал отметку.
Ксандер поставил меня перед стеной и нажал на затвор, как на курок. Знак «х» проник в мою кожу, прервал игру света и словно распял на бумаге образ японки.
3
На самом деле я никакая не модель. Я бедная переводчица, которая редко получает заказы, потому что у нее нет лицензии. Каждый день, накрасившись, иду в офис и жду работу. Если в течение всего дня никто не звонит, вечером возвращаюсь домой. А если звонят, выпиваю немного виски и иду на заказ.
Сегодня мне позвонили из японской компании, которая экспортирует оборудование для консервов, куда рыбу смалывают вместе с костями. Представители компании пригласили на ланч немецкого клиента и предложили мне сопровождать их. Другой переводчик внезапно заболел, поэтому они искали замену.
Ресторан находился в известном отеле с большими окнами и видом на озеро. Пять человек из каждой компании сидели по обе стороны длинного стола – они будто собирались играть в войну.
Я устроилась сбоку от японца, президента компании. Он постоянно кивал и слегка горбился. С немецкой стороны было трое мужчин и две женщины. Одна носила блузку, которая обнажала ее плечи. Другая, в узкой юбке, сидела, скрестив длинные ноги. Обе от гордости слегка выпятили подбородки, обе медленно и спокойно моргали. Только когда они опускали головы, в уголках их губ появлялись морщинки, выдававшие усталость от работы, но тут же исчезали, когда женщины снова выдвигали подбородки.
Японцы – сплошь мужчины средних лет в пиджаках. Один, с длинным лицом, прервал молчание шепотом:
– Эти немки так сексуально одеваются даже на работу.
Все любопытствующие взгляды немцев скрестились на мне.
– Что сказал этот господин? – нетерпеливо спросил один из них.
– Ему очень нравятся старинные столовые приборы, – перевела я то, что никто не говорил.
Оказываясь в дорогих ресторанах по работе, я всегда заказываю морской язык. Он не безвкусный, в отличие от палтуса, и не такой жирный, как карп. Ничто из европейской кухни не сравнится с ним по вкусу. Но мне нравится не только вкус. Мне нравится, что он – «язык». Когда я ем его, мне кажется, что, даже если настоящий язык онемеет, морской будет говорить вместо меня.
Однако сегодня всех угощали большой рыбой, поэтому я не смогла заказать его.
Когда официант закончил разливать вино, президент завел речь. Мина-сама хондзицу-ва мина-сама-о коко-ни сётай сасэтэ итадакимасита кото-о тайхэн коэй-ни омоттэ оримас[3]. Я механически опустила голову и начала переводить. В конце предложения я подняла глаза и встретилась с острым взглядом японца в очках в металлической оправе. Мои соотечественники не любят переводчиц и считают их проститутками, которые отдаются оккупантам. Мужчина в очках, наверное, представлял немецкий язык, который вливался в мои уши, как что-то вроде спермы. Гуудзэн-но дэаи-то иу моно ва най-то иу котовадза-га аримасу га ватакуси-тати-но дэай-о иги ару моно-ни ситэ ику-но ва ватакуси-тати дзисин дэ аримас[4]. Немец справа смотрел на президента круглыми, как у совы, глазами, пытаясь продемонстрировать интерес к его словам, но постоянно переминался с ноги на ногу, так что я поняла: на самом деле ему скучно. Корэкара-мо дзутто мина-сама-гата тотомо ни гамбаттэ ику кото-га дэкимасу ёу, кокоро кара нэгаттэ оримасу сидай дэ аримас[5]. Все чокаются бокалами с аперитивом. Самый молодой немец справа поднимает локоть и медленно опрокидывает рюмку, как актер перед зеркалом. Длиннолицый щелкает языком, приговаривая: «Хорошо идет». Женщина в узкой юбке морщится и смотрит на меня.
– Здесь надо есть тихо, – шепчет мужчина в очках.
– Угу.
– Женщинам не нравится, когда чавкают.
Президент немецкой компании смотрит на меня в ожидании, пока я переведу.
– А что это за вино? – перевожу я то, что никто не спрашивал.
Удовлетворенный президент немецкой компании объясняет, какой это аперитив. Я перевожу на японский, и президент-японец скучающе говорит мне:
– В Токио тоже продается.
– А ты здесь одна живешь? – спрашивает он меня отеческим тоном. – Возвращайся на родину и выходи замуж, чтобы родители не волновались.
Двое поваров внесли большую рыбу на носилках, как больного в автомобиль скорой. Белое, пухлое рыбье брюхо напоминало бедро толстухи, и, наверное, поэтому, когда рыбу водрузили на стол, со всех сторон раздались смешки. Рыбу покрывали толстые сине-зеленые, полупрозрачные чешуйки. Шеф-повар ловко провел ножом от головы до хвоста, счистив их все до единой. Присутствовавшие зааплодировали. Рыбьи глаза уже были вытащены. В открытом рту не торчал язык. Повар быстро и аккуратно нарезал рыбу на одиннадцать кусков и разложил их по тарелкам. В конце осталась только безглазая голова и позвоночник. Сорэ-дэва мина-сан вайн-дэ кампай симасё мирай-но тамэ-ни кампай[6]. Над скелетом рыбы звенят бокалы. Все пьют за будущее.
Некоторое время все молча ели. Я слышала только чужое дыхание и царапанье металлических приборов по керамике.
Пока все ели, мне было спокойно. Во время еды люди не разговаривают.
Вообще переводчица из меня никакая. Я ненавижу разговаривать. Особенно на родном языке.
До первого класса я всегда называла вместо «я» свое имя. В начальной школе учитель сказал, чтобы девочки говорили о себе ватаси, а мальчики – боку. Но все сначала стеснялись, называли себя по именам, либо, например, говорили атаи, или боку-тян, или орэтти, пока не приучились к боку и ватаси. Только я никак не могла приучиться и не хотела, чтобы кто-либо об этом знал, так что совсем перестала разговаривать с людьми. Я говорила только с матерью. И называла себя так, как она обращалась ко мне. Потом, в средней школе, где мне всё-таки пришлось разговаривать, я начала заикаться. Ва-ва-ва-та-та-та-си, например. Моя речь превращалась в месиво, из которого торчали буквы «а». Так я стала себя называть. Когда я заикалась, гласных было столько, что я пела. От этого делалось приятно.
Щелкают зажигалки. Кто-то, видимо, закурил. Все раскраснелись от алкоголя. Челюсти расслабились, как и мысли. Рты открываются, как дыры в мусорных мешках, из них вываливался мусор. Я хватаю его ртом, проглатываю и выплевываю другие слова. Одни пахнут никотином. Другие – кондиционером для волос. Разговор оживает. Все говорят через мой рот. Их голоса заходят в мое нутро и выходят из него. Куски рыбы в моем желудке страдают в агонии. Желудок сжимается, я начинаю заикаться. Заикаться так приятно.
– Э, э, э, э, то.
Живот сжимается, превращается
