Где начинается Европа - Тавада Ёко
Снова зазвонил телефон. Я взяла трубку и молчала, пока не послышался знакомый голос:
– Алло, это я.
– Кто это? – спросила я, хотя прекрасно знала ответ.
– Это я, – повторил голос. – Можно сегодня к тебе?
– Хорошо, но я буду поздно. У тебя есть ключи?
– Я тоже работаю и рано не успею. Ну, до встречи.
И откуда я знала, что задержусь на работе?
Я умылась белым песком. Что не сделаешь, чтобы вернуть коже гладкость. Говорят, это даже не песок, а порошок из китовой кости, который долгое время промывали морской водой, а затем сушили на солнце. Я черпала порошок горстями, натирала им щеки, и он будто говорил с моими костями через плоть. Под руками я ощущала свой череп. Под кожей из света и костями из воды возникало еще одно тело. И пока оно живо, никто не может его обнять.
Иногда мне кажется, что я вижу сквозь черепа других. Тогда я влюбляюсь в этих людей.
Нанеся на сухую кожу молочный лосьон, я заметила, что отражение в зеркале стало похожим на фотопортрет. Хотя я называю это вещество «лосьоном», на самом деле оно – не фармацевтический продукт, а настоящее материнское молоко. Оно не только увлажняет, но и дает ощущение бодрости.
Напоследок я расчесала волосы. На равнинах и полях своих снов я старательно вычесываю из волос ядовитые споры и трупики листоедов. В детстве я никогда не причесывалась, поскольку мне казалось, что от этого голова моя пустеет. Я думаю не головой, а волосами. Учителя всегда повторяют, что надо причесываться и завязывать волосы, так как боятся детских волос. В них таится загадочная сила. Поэтому древние люди дарили амулеты из своих волос тем, кто отправлялся в дальний путь, или прикасались к волосам чужеземцев, чтобы вылечиться.
Давным-давно в одной деревне жила женщина-обжора. Она много трудилась, была доброй, и все ее любили, но она ела столько плошек риса, что ее муж сильно удивлялся. Более того, женщина настаивала, что никто не должен видеть ее, пока она ест, и принимала пищу в амбаре поздно ночью. Однажды муж тайком пробрался в амбар и увидел, что женщина превратилась в змею и поглощает плошки риса одну за другой. Он оторопел, а потом достал ружье и пристрелил ее.
Волосы – мертвая, ороговевшая кожа. Часть моего тела уже умерла.
2
Мой портрет, который висел рядом с зеркалом, несколько лет назад снял фотограф по имени Ксандер. Однажды он возник передо мной с тремя камерами Leica через плечо. Первая встреча фотографа и модели. Он рассказал, что снимает «политические репортажи», но, так как жить на деньги от этого невозможно, вынужден создавать проспекты для туристических путеводителей, после чего протянул мне визитку, на которой было написано его имя. Xander. Я не знала, как читается буква «Х», и, поскольку имя с нее начиналось, не понимала, что ответить. А Ксандер уже присел на корточки и начал доставать камеры и аппаратуру. Перед моим взглядом всё еще витала эта «Х». Потом я узнала, что его имя – сокращение от «Александер», но тогда меня терзал вопрос из школьных учебников по математике: «Найдите x». Если X – durchein, то durcheinander (беспорядок), если mitein – miteinander (вместе), но наверняка были слова еще более жуткие. Когда камера уставилась на меня, я смущенно отвернулась, будто кто-то увидел мое отражение. Блеснула вспышка. От объектива осталась только черная дыра.
– Не бойся, это не ружье.
Я пыталась воспринимать камеру как дыру в стене.
– Смотри в камеру! – сказал Ксандер.
Объектив пытался зафиксировать мой взгляд. Мои глаза, как мальки из света, испуганно бросились врассыпную.
– Покажи, что ты настоящая японка. Представь, что мы снимаем плакат для туристов.
Снова блеснула вспышка. Камера нарезала время, как кухонный ножик ветчину. Потом можно взять эти ломтики и посмотреть на них. Попробовать на вкус. Представить как алиби. И всё же зачем алиби? Я еще не знала, что окажусь замешана в убийстве.
– Не отводи глаз от камеры, – сказал Ксандер.
Я и старая Leica. Она заглядывает в мои глаза.
Камера – психоаналитик. Если она хочет выведать секреты моей души, то я останусь невозмутимой. Никаких секретов у меня нет. Но объектив хочет выведать мою кожу.
– Расслабься, – велит Ксандер.
Камера определяет расстояние до объекта и его положение.
– Улыбнись, – строго говорит Ксандер.
Я механически пытаюсь растянуть мышцы лица, но ничего не выходит. Когда влюбляешься, лицо искажается, и улыбка перестает быть естественной. Может, в этом дело.
– Почему ты делаешь столько кадров?
– Снимаю, пока не получу хороший.
– Но у тебя такая отличная камера. Разве ты не можешь снять всё с первого раза?
– Хватит болтать. Это мешает.
«Хватит болтать» мог бы сказать и стоматолог. Камера хочет меня вылечить. Она стремится зафиксировать мое умирающее тело на бумаге и отдалить тем самым от смерти. Вспышка.
– Что ж, хватит.
Ксандер опускает камеру. Теперь его лицо очень похоже на мое.
Через несколько дней Ксандер зашел ко мне с камерой.
– Фотографии не получились. Тебя на них нет, – печально сказал он.
– Почему? Камера сломалась?
– С ней всё в порядке. Фон вышел просто замечательно. Но тебя на нем нет.
Некоторое время мы оба молчали.
– Вот что случается, когда ты не отдаешь себе отчет в том, что ты японка.
Я удивленно посмотрела на Ксандера.
– Ты правда считаешь, что у кожи есть цвет?
Ксандер улыбнулся.
– Конечно. Или ты думаешь, что цветом обладает только плоть?
– У плоти нет цвета. Цвет – это игра света на поверхности кожи. Сами люди бесцветны.
– Но свет играет по-разному на разной коже.
– И на разных людях, и в разные дни.
– Но у каждого свой голос…
– Голоса не существует. Это воздух, который проходит сквозь наши тела.
Ксандер опустил голову и призадумался. Затем взглянул на меня и спросил:
– Можно тебя накрасить?
Он начал пальцами растирать пудру по моему лицу, размазывая ее толстым слоем, пока все поры не оказались забиты и кожа не перестала дышать. Кисточкой он нарисовал тени вокруг моих глаз, как археолог, который аккуратно стирает пыль с обнаруженного глиняного черепка. Потом он нанес помаду цвета моих губ там, где был мой рот.
– Я покрашу твои волосы в черный.
– Зачем красить в черный черные волосы?
– Под вспышкой они седые, как у старухи.
