Психопомп. Невозможное возвращение - Амели Нотомб
Все эти соображения пишу я сегодняшняя, тогда я не способна была бы их сформулировать. Хотя в одиннадцать лет, подобно большинству детей, я чувствовала себя в языке как рыба в воде. Моя новая одержимость стала для меня первым соприкосновением с невербальной сферой. Я не могла ни одним словом описать мир птиц. Не могла ничего сказать о нем даже себе самой. До сих пор мои интересы всегда были включены в то, что я называла историей, – в непрерывный рассказ, который я тайно вела сама для себя.
Вероятно, поэтому миг моего пробуждения от меня ускользнул. Привыкнув рассказывать себе все события своей жизни, я вдруг оказалась в ситуации, когда слова и близко не могли передать то, что я видела и ощущала. Открытие птиц перевернуло меня.
Это было так сильно, что мне по-прежнему трудно выразить то свое смятение с помощью слов. Миллионы лет назад у динозавра возникло неукротимое желание летать. Этот ящер запустил сумасшедший проект, чтобы воплотить свою несбыточную мечту. Каковы бы ни были его умственные способности, он не мог не понимать, что если такое вообще когда-нибудь случится, то так нескоро, что насладиться этим не сможет ни он сам, ни его дети, ни даже правнуки.
В состоянии ли мы оценить всю беззаветную веру, преданность идеалу, долготерпение и пыл, необходимые, чтобы пуститься в столь безумную авантюру? Кажется, в тот момент мне и приоткрылось истинное величие такого решения.
С появления динозавров до первого динозавра крылатого под названием археоптерикс прошло восемьдесят миллионов лет. Срок для нас сокрушительный. Осмыслить такое феноменальное терпение – все равно что постичь тайну движущей силы вселенной. Единственное, что позволяет сделать ставку на подобную бесконечность, – это желание.
Люди склонны ставить желание в зависимость от способности. Интуитивно я в способности верю мало. Я не отрицаю, что они существуют, но сомневаюсь в их продуктивности. Я встречала одаренных людей: они склонны нервничать из-за того, что признание не приходит к ним достаточно быстро. Дарование редко располагает к терпению. Терпение может созреть только в судьбе по-настоящему высокой.
Желание, которое не ослабевает восемьдесят миллионов лет и потом не угасает, довольствуясь первым достижением – археоптерикс, заметьте, был всего лишь этапом, – вот что внушает благоговение.
Сегодня, оглядываяь назад, я рассматриваю свой поворот к миру птиц в категориях желания. И хотя я этого не осознавала, дальнейшее показало, что так оно и было. Сформулируем в общих чертах то, что стало для меня тогда озарением: “Желай так же сильно, как птицы”.
До этого у меня, как у всякого ребенка, были разные интересы. То я мечтала иметь ткацкий станок, то хотела играть на гитаре. Я вовсе не сужу свысока свои детские порывы, естественные для активного раннего возраста.
Когда мной овладела одержимость птицами, эти временные причуды исчезли сами собой. Они оставили во мне огромную пустоту, потому что я была неспособна осмылить глубинную суть того, что со мной произошло. Проще говоря, до этого момента я была яйцом. Я всегда любила яйца. Я их люблю и сейчас. Кстати, двадцать пять лет назад я вздумала питаться одними яйцами. Результат оказался катастрофическим. Однако это не выработало у меня отвращение к обожаемому продукту.
В одиннадцать лет я из яйца вылупилась. Вылупилась по-настоящему: это было очень трудно и страшно. Вообразите: вы всю жизнь были яйцом, это так приятно, вы сидите в тепле, в своей уютной скорлупе, сплошной комфорт и покой, и вдруг она трескается и раскалывается. Вы оказываетесь под открытым небом, причем даже без перьев, которые могли бы вас прикрыть.
Пренеприятное ощущение. Вы ждете каких-нибудь указаний.
Проблема: никто вам их не дает. Это не упрек моим близким. Кто мог догадаться, что со мной творится? Я не выглядела встревоженной.
Интуиция подсказала правильный путь: не зная, как быть и что делать в таком положении, я решила изучить то, что к этому положению привело.
Читать учебники по орнитологии оказалось больше чем развлечением. Куда лучше! Это был источник безграничного удивления. У меня буквально разбегались глаза. Ошеломляло многообразие птиц – от ремеза обыкновенного до ястреба-бородача, включая полярную крачку и поползня. Названия отражали трудность классификации. Один из хищников на основании его охоты на голубей был без затей наречен голубятником. Разве не прелесть?
Меня бы тоже могли так окрестить: птичница. Но я не хищничала, я восхищалась. Искала пищу для своего увлечения в учебниках, в энциклопедиях и в жизни. Выходы из дому стали не так невыносимы. Вместо того чтобы созерцать на каждом шагу умирающих, я смотрела на птиц.
В саду жили ткачики. Я с восторгом разглядывала их гнезда. Трудно себе представить более надежное жилище. Вот уж куда не проникнет ни змея, ни ворона. Чудо, с какой ловкостью они сплетали клювами соломинки или стебельки тростника, чтобы соткать свой дом-мешок, вход в который, длинный и узкий, рассчитан исключительно на их изящество.
Где Бенгалия, там и бенгальские птички. Случилось неизбежное: я просто не могла не получить в подарок клетку с четырьмя этими крохотными созданиями. Я выпустила их при первой же возможности. Меня отругали.
– Это страшно невежливо по отношению к человеку, который их подарил.
– Мы ему не скажем.
– Не факт, что эти птички выживут в здешних условиях.
– Бенгальские птички не выживут в Бенгалии? Ушам своим не верю.
Недоразумение следовало за недоразумением. Приятельница матери подарила мне канарейку Смета[5], это был самец, его поселили в клетку, оставшуюся от бенгальских птичек.
– Эта птичка не местная, – сказал отец, – не выпускай ее.
Я назвала бедолагу Сирокко, остро страдая оттого, что приходится держать его в неволе. В доме была прачечная, куда редко кто-нибудь заходил. Я забиралась туда с Сирокко и выпускала его там полетать. Пользуясь случаем, я с ним разговаривала:
– Прости меня за то, что ты в тюрьме. Ты, наверно, на меня злишься. Я же из племени мучителей. Но я не пытаюсь тебя приручить, ведь это все равно что вынуждать тебя предать своих.
Сидя на старой шине, я часами наблюдала за ним. Его безостановочный вороватый полет, казалось, даже не доставлял ему удовольствия. Едва сев, он опять взлетал. Спрашивается, зачем садился. Этот полет, сопровождаемый непрерывным “фррррт”, явно не стоил ему ни малейших усилий. Он так быстро махал крыльями, что на лету их невозможно было разглядеть. Когда он садился, то не прибегал к каким-то особым приемам приземления, равно как и взлет не требовал от него специальных маневров.
К моей досаде, он совсем не обращал на меня внимания. “Откуда ты
