Нелепая история - Луис Ландеро
Не буду больше задерживаться на муках, которые я пережил в дни, предшествовавшие собранию у Пепиты, где должна была окончательно решиться моя судьба. Ограничусь отдельным штрихами. Например, что делать, если меня попросят поделиться моими философскими взглядами? Зачем я вообще сказал, что не только писатель, но и философ? Как мне только это на ум пришло? И вот когда я мучился этими вопросами, в голове моей забрезжил свет надежды. Надежды, которая целиком и полностью уместилась в одно простое, но вместе с тем волшебное и могущественное слово: «скромность». Не пошлая скромность откровенного бездаря, но благородная скромность художника, одинокого мыслителя, вечно погруженного в тяжелые думы, обращенного в себя, отрешенного и недоступного, не привыкшего говорить с ближними о пустяках, изрекать легковесные суждения и растрачивать слова и мысли на банальные мелочи и остроумные шутки. Вот вам и возможность сохранять молчание и в то же время испускать загадочное сияние. Писатель знает, что такое слова, понимает им цену и не растрачивает попусту. Напротив, бежит от досужей болтовни и пустобрехства. Другие же боятся его молчания, таящего в себе непроизнесенные великие мысли и презрение к чужому мнению. «Быть хозяином своего молчания, а не рабом своих слов» — вспомнилась мне одна из многих сентенций, хранящихся в моей памяти.
Впрочем, образа мудрого молчаливого затворника хватит ненадолго, особенно с учетом того, что там будет Пепита, прекрасно знающая мое красноречие и мои идеи. Кстати, о моих идеях: беспристрастно анализируя их, я понял, что идей этих набирается едва ли больше полудюжины, и все они довольно путаные, странные и причудливые. Даже раскаялся, что поделился ими с Пепитой, да еще и в своей любимой нравоучительной манере, в которой привык выражать мысли. Куда как лучше было бы лишь слегка обозначить их, намекнуть, спрятав сами идеи в полумраке, разбавленном причудливыми отблесками! В темноте даже банальное кажется новым. Если бы я знал в свое время то, что знаю сейчас, с самого начала вел бы себя по-другому: говорил бы лаконично и неопределенно, как и подобает мыслителю, живущему в своем, недоступном окружающим, мире и практически не покидающему его. Но было слишком поздно. Я не раз выставил себя перед Пепитой бахвалящимся шарлатаном, бесстыдно раскрыв свои карты в битве за любовь. Иными словами, вел себя сродни глупому и пошлому комедианту.
Обуреваемый сомнениями и страхами, я уже видел себя раскрытым, выставленным на посмешище и обесчещенным. И впал в уныние, смирившись с роковой неизбежностью. Хуже того, заранее чувствовал себя оскорбленным: в моей голове зазвучали смех, издевки, подколки. Видение это было таким сильным и правдоподобным, что я буквально рассвирепел, возненавидев всех участников сборища, включая саму Пепиту. Мое сердце требовало отмщения за обиды, которые я воспринимал как уже нанесенные. Во мне скопилось столько гнева, столько унижения, что в какое-то мгновение я ощутил, что внутри, как в лучшие моменты моего детства, зашевелилась слепая сверхъестественная сила.
Потом я успокоился, и зверь вернулся в свою клетку. Приступ ярости очистил меня. Но я по-прежнему боялся и не мог понять, боюсь ли больше уронить свою честь или потерять Пепиту навсегда.
41
Начну свое повествование о произошедшем в доме Пепиты тем злосчастным июньским вечером с признания: в тот день я впервые в жизни (повторю, впервые в жизни) опоздал на свидание. Как уже говорилось, и мне не сложно это повторить, я человек серьезный и сознательный, и если и есть что-то, чего я не переношу на дух, так это непунктуальность. Непунктуальность, на мой взгляд, нередко можно приравнять к оскорблению. Мы договорились встретиться «около семи» — так сказала Пепита. Боясь показаться недотепой или провинциалом, я не стал задавать уточняющих вопросов, решив, что в любом случае речь идет не об официальном мероприятии, а о простой дружеской встрече. И тут же задумался: почему, интересно, когда мы говорим о месте, то не допускаем таких вольностей и не предлагаем встретиться «где-то около площади Пуэрта-дель-Соль», зато со временем это вполне позволительно?
В результате неясных вводных и моей извечной пунктуальности в шесть тридцать вечера я уже наматывал круги у дома Пепиты. Разумеется, я не имел ни малейшего понятия о том, как здесь проходят встречи. Кто во что одевается? Закреплено ли за каждым конкретное место, или можно садиться где вздумается? Нужно ли приходить с подарком, пусть даже сущей безделицей? И наконец, самое главное: во сколько следует быть на месте? Что лучше: прийти вовремя или опоздать на несколько минут, чтобы продемонстрировать, что для меня это рядовое и ничем не примечательное мероприятие?
Поэтому я решил приехать заранее и, сориентировавшись на местности, пристроился за развозным фургончиком недалеко от подъезда Пепиты, чтобы отследить приход других гостей или хотя бы тех, кто будет похож на них. Мне хотелось подобрать стратегически верный момент, чтобы прийти не раньше и не позже остальных. Вечер был ветреный, нависшие над головой тучи обещали грозу. Посомневавшись, я купил коробку с пирожными, чтобы не приходить с пустыми руками. Какое-то время выбирал между пирожными и цветами, но потом отказался от последних, потому что они ставили передо мной неразрешимую дилемму: кому, собственно, их дарить? Пепите, ее матери или тетке? Кого ни выбери, другие могут обидеться. А коробка пирожных предназначена не кому-то конкретному, а всем сразу. Кроме того, букет цветов несет романтический посыл и может стать поводом для пересудов, пирожные же не связаны с такими рисками. На самом деле вопрос это очень интересный, несмотря на кажущуюся незначительность, и дает богатую почву для
