Нелепая история - Луис Ландеро
Как-то раз, разгоряченный спиртным и душевной тоской, расслабившись от ощущения безнаказанности, порожденного ароматным полумраком, я рассказал Наталии о Пепите, о том, как мы познакомились, что я почувствовал, увидев ее, какой она была, как одевалась, о ее красоте и изящности, ее семье, особенностях каждого из действующих лиц, о том, как я устал от любви… В общем, рассказал ей все. Даже достал телефон и начал читать вслух «Мою малую фауну», но через несколько страниц разрыдался и бросился к ней в руки. Наталия обняла меня, погладила по голове, покачала и утешила ласковыми словами, как ребенка, а потом бережно вытерла мои слезы салфеткой. «Все хорошо, все хорошо», — повторяла она.
Слезы кончились, уступив место всхлипам и вздохам, наши объятия распались. Мы просто сидели и ждали, пока время, которое все лечит и смягчает, свершит свое. А потом Наталия прошептала прекрасным хрипловатым мудрым голосом: «У тебя хорошая жизнь, не усложняй ее. Оно того не стоит». «К тому же, — добавила она, — это не твой мир, они не такие, как ты». Мы сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу, и, слушая ее, я немного отстранился, чтобы смотреть ей в лицо. С каждым словом понемногу поднимал голову, задирая подбородок, и отклонялся назад, чтобы отдалиться еще больше и лучше воспринимать то, что она говорит. Точно не помню, что Наталия произнесла, а что я додумал. Но как бы то ни было, суть сказанного заключалась в том, что Пепита мне не ровня и что все мои попытки покорить ее заранее обречены на провал, после которого забыть ее и залечить двойные раны разлуки и унижения будет гораздо сложнее. «Очнись, пока не поздно. Откажись от нее. Эта женщина не для тебя», — сказала мне она.
К моменту, когда Наталия закончила говорить, я сидел, выпрямив спину, на краю дивана. Глядя на нее из-под полуприкрытых век, я произнес целую речь в ответ. Говорил тихо, полушепотом, вкладывая в слова пыл и убежденность, как и она. «Да что ты знаешь обо мне и о том, на что я способен, а на что — нет? Что тебе известно о моих достоинствах и моей отваге, чтобы утверждать, что Пепита превосходит меня, что мне нечего и мечтать о ней и что я недостоин даже стоять рядом с ее семьей и друзьями? Что ты вообще знаешь о том, с кем разговариваешь? Ты полагаешь, что мне не хватит образования, культуры, кругозора, красноречия и манер, чтобы быть на высоте в их обществе. Да кто ты такая, чтобы рассуждать, кто стоит выше, а кто ниже меня? С чего бы это мне быть недостойным Пепиты? Только потому, что она богата и образованна? Только из-за того, что она из культурной семьи с положением в обществе? Потому что она художница? Потому что она красивая и элегантная блондинка? Потому что я не особо красив и элегантен? Вместо того, чтобы воодушевить меня на бой, ты велишь мне сдаться. „Беги! — говоришь ты мне. — Ты что, не видишь, что тебя ждет поражение? Сложи оружие и беги, пока еще не поздно! Этот враг слишком силен для тебя!“» На этих словах я встал, приблизился к ней и ткнул в нее пальцем: «Неужели ты считаешь, что мой потолок — это Мерче и ты, вульгарная шлюха? Таким ты видишь меня спустя все эти годы? И только сейчас решила сказать мне все это? Да как ты смеешь говорить обо мне с таким презрением, потаскуха? Это ты меня не заслуживаешь! Ты недостойна моих откровений и уж тем более моих слез! И если Пепита не одарит меня своей любовью, то произойдет это потому, что я десять лет валандался с продажной девкой да еще и ревел у нее на руках. Если за мной и числится какой-то грех, то лишь этот». Затем, окончательно выйдя из себя, я продемонстрировал свой богатый словарный запас и обозвал Наталию всеми возможными словами: темной, несуразной, корыстной, гетерой, бесстыжей, злыдней, лицемеркой… В какой-то момент даже засунул руку в кошелек, достал оттуда ее фотографию и швырнул ей в лицо, с трудом удержавшись от того, чтобы ударить. Уже занес руку — Наталия сжалась и прикрылась ладонями — и простоял так несколько мгновений, колеблясь между физическим наказанием и презрением. Наконец подошел к двери, открыл ее и, остановившись на пороге, швырнул на пол несколько купюр. Затем хлопнул дверью, и очередной спектакль завершился.
39
Заканчивая эту часть своего рассказа, добавлю, что жертвой любви пали даже мои отношения с Ибаньесом, барменшей и соседями по дому и по району. Теперь в конце собраний жилищного товарищества, когда дело доходило до части жалоб и предложений, собравшиеся напрасно ждали моего пламенного выступления. И это притом, что сосед с верхнего этажа застеклил часть террасы, не получив разрешения муниципалитета и не проинформировав предварительно других жильцов, что открывало для меня новый фронт в моей бесконечной войне против коррупции одних и попустительства других. Раньше я не пропускал ни одного заседания, чтобы обличить нарушения, совершаемые при молчаливом пособничестве остальных жильцов. Но теперь от меня не поступало ни жалоб, ни предложений. Это не было обдуманным шагом, просто я забыл, что должен их выдвинуть, отстранился, витал в своих мыслях. Какое мне дело до кладовок, террас, товарищества и всего этого несчастного дома, если мир вдруг стал чуждым и ненавистным? Соседи, и особенно Ибаньес, удивленно смотрели на меня и непонимающе переглядывались между собой, выжидая, пока я встану, откашляюсь и начну говорить. Но этого не происходило. Через какое-то время Ибаньес приходил в себя и неохотно, вяло объявлял собрание оконченным.
Я все реже ходил в бар и вскоре совсем перестал там появляться. А если все-таки и заглядывал туда, то не разговаривал ни с Ибаньесом, ни с барменшей и не обменивался с ними колкостями. Просто сидел, играл со своим ножичком и молча пил, погруженный в горести и мечты, чуждый всему отличному от призраков любви. Помню, как-то раз, а может, даже не единожды барменша, верная своей зловредной натуре, решила снова пошутить надо мной и поставила мне то ли свиные шкурки, то ли половинку вареного яйца, а я рассеянно съел ее угощение, к вящему изумлению Ибаньеса, барменши и
