Нелепая история - Луис Ландеро
Как-то раз Пепита спросила, есть ли у меня девушка. Что я мог ей ответить? Мне было стыдно сразу выпалить «нет», это продемонстрировало бы мою ущербность. Стало бы ошибкой. Я поерзал на стуле, давая понять, что вопрос сложный. И потом ответил отрицательно, но в голосе моем звучала тщательно просчитанная неуверенность. Повисло молчание, после чего я продолжил, как бы выдавив из себя, словно мне тяжело об этом вспоминать, что не так давно у меня было что-то вроде отношений, хотя ничего серьезного, по крайней мере с моей стороны. Ведь любовь, не случайная и обыкновенная, а исключительная и трансцендентальная, что случается раз в жизни, да и то не со всеми, а с избранниками удачи, светлыми духом… такая любовь, произнес, вернее, пробормотал я и замолк, прежде чем броситься в философские метания, пытаясь показать, что именно такую любовь я и испытывал к Пепите. Почти признался в этом, но в последний момент страх и инстинкт самосохранения остановили меня.
Но то, о чем умолчал мой язык, выразили мои глаза, лицо, далекие отголоски непроизнесенных слов. Что я сделал потом? А что тут сделаешь? Подталкиваемый отчаянием, я, как наверняка уже догадались мои лицемерные читатели, произнес: «Кажется, у меня где-то была ее фотография». Запустил руку в кошелек, незаметно вытащил фотографию Наталии из специального кармашка и показал ее Пепите. Та осторожно взяла фотографию двумя пальцами, долго смотрела на нее и наконец едва слышно прошептала, как эхо: «Она очень красивая». И уж не знаю почему, то ли чтобы показать, что она не только красива, то ли для того, чтобы окончательно погрузиться в мир обмана и абсурда, я тихо добавил: «Она кардиолог». Убирая фотографию, я воспользовался моментом, чтобы задать ей аналогичный вопрос. Она тоже отвечала неуверенно. Нет, жениха у нее нет, только друзья, и здесь снова в нашем разговоре появились Фидель и Виктор, скрипач и историк. Пепита не сказала открыто, что они претендуют на ее руку, но намекнула на это. Или я сам так решил, потому что как вообще можно не претендовать на руку Пепиты?
Понимаете, на какие унижения я шел ради любви? Моей чести порядком досталось теми славными недобрыми весенними деньками. Теперь мне уже не страшно выставить себя перед другими нелепым посмешищем. Впрочем, я не нелепее всех остальных, любого из вас, даже доктора Гомеса. Но не буду лезть в тонкие материи. Лучше расскажу, какое разрушительное действие оказала на мою жизнь эта нелепая катастрофа духа.
37
Высокая любовь — действительно катастрофа, и я не устану это повторять. Катастрофа и болезнь. И когда я произношу «болезнь», то знаю, о чем говорю. По-моему, психиатры должны лечить любовь по программам обязательного медицинского страхования, как любую другую душевную хворь. Высокая любовь хороша для песен, фильмов и стихов, но не для жизни. Да, она дает тебе всё и наполняет смыслом, но при этом опустошает и разрушает то, что не имеет к ней отношения и не подчиняется ее высокой тирании. Она судьбоносно обесценила мои отношения и с Кордеро, и с Мерче, и с Наталией, и с Ибаньесом, и с барменшей, и даже с моей матерью: все они отдалились от меня, окутавшись туманом, превратившись в тени и призраки. Да и я сам стал призраком и, страдая от любви, жил оторванным от мира, внезапно оказавшегося чужим и враждебным.
Если раньше мне нравилось поболтать, то теперь я сделался молчалив. В голове моей постоянно крутились какие-то расплывчатые мысли, у которых не имелось ни начала, ни конца. «Да что с тобой, Марсьянито?» — спрашивала Мерче и то щекотала меня, то напевала что-то мне на ухо, то изображала людоеда и корчила смешную недовольную мордочку, пародируя мою хмурую молчаливую физиономию. Но все в ней раздражало меня: ее пошлость, невежество, детские шуточки, вульгарное веселье, обильные телеса, жадность и удовольствие, с которыми она пила и ела, пронзительный смех. Все в ней вызывало во мне стыд и отвращение. Одно то, что рядом со мной такая женщина, делало меня недостойным любви Пепиты. «Что случилось, почему ты такой грустный?», «Почему мы больше не играем в слова?», «Хочешь, сходим в зоопарк посмотреть на змей?», — спрашивала она, а я кривил рот и еще больше погружался в тяжелое молчание, прерывая его лишь для того, чтобы окончить свидание под каким-нибудь предлогом или рявкнуть без повода.
Но как-то раз мы все-таки выбрались в зоопарк, вернее, я отвел ее туда, выбрав зверинец местом для одной из самых классических любовных сцен в истории человечества. Мы сели у вольера с антилопами гну, единственными зрителями нашей драматической постановки, и я, глядя ей в глаза, сказал: «Я недостоин тебя. В глубине души я подонок. Ты заслуживаешь лучшего. Ты слишком хороша для меня». Эти слова стары как мир. Их произносили всегда, ежедневно и ежечасно, и будут произносить до скончания времен. «А-а-а-а! — воскликнула она. — Ты просто нашел себе другую и больше меня не любишь!» Я, как и требовала эта бессмертная сцена, принялся протестовать, оскорбился, будто меня обвинили во лжи, и воспользовался этим, чтобы рассердиться по-настоящему. В общем, вел себя словно законченный комедиант. Мерче, в соответствии со своей ролью, засомневалась, что была ко мне справедлива, устрашилась моего гнева и принялась бормотать неуклюжие извинения, разумеется отвергнутые мной — приободрившимся при виде ее растерянности — на корню. Наконец бедняжка достала из сумки платочек и принялась плакать. На этом представление окончилось.
С этого дня я стал реже навещать мать, чье присутствие и бесконечная болтовня тоже начали раздражать меня, и всячески избегал Мерче. Такое отвращение и стыд (и за себя, и за нее) вызывала у меня моя бывшая любовь.
Вот так любовь высокая уничтожает другую, более приземленную и простую, безжалостно расправляясь, как зверь, со всеми соперниками. В моем случае она смела со своего пути все, что имело несчастье там находиться: спасительную рутину, душевное спокойствие, уверенность в завтрашнем дне. Спалила дотла мой разум и выжгла здравый смысл. Я погрузился в неуверенность, страх, темноту и одержимость.
38
Что же до Наталии, моей обожаемой Наталии… В какой-то мере я был в нее влюблен, а она по-своему отвечала мне взаимностью. В нашей любви было много духовного и платонического. Знаю, многие не замедлят посмеяться над нами, им покажется смешной и нелепой сама возможность существования высоких отношений
