Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской
– Надеюсь, вы не станете смотреть, что подо мной в унитазе, – язвительно заметил майор, – и наблюдать за тем, как я натягиваю штаны…
– Содержимое унитаза предоставляю изучать вам, – неприязненно заметил начальник поезда. – Я подобными вещами не интересуюсь.
– Позвольте спросить, – проговорил Черкизов, продолжая отвлекать внимание собеседника, – вы постоянно ходите в кубанке? Насколько я помню, у нас только ряженые казаки да еще артист Боярский не снимают в помещении головные уборы. Говорят, Боярский даже спит в шляпе. А как вы?
Начальник поезда хмуро взглянул на майора и, ничего не ответив, исчез с экрана.
Майор еще некоторое время сидел на унитазе, изображая муки данного процесса. Потом спустил воду, натянул штаны.
Подошел к умывальнику, пустил из крана воду… И пока шла вода, громко журча, словно горный ручей, размотал полотенце. Обнажил бутылку с водкой, свинтил с горлышка колпачок. Вот оно, счастье! – подумал он мстительно. После этого щедро смочил полотенце водкой; и когда понял, что ткань напиталась достаточно, вынул из кармана зажигалку и поджег полотенце. Остатками водки побрызгал стены и пол. Поначалу полотенце неспешно, точно ленивое существо, поддавалось огню, но потом, когда майор добавил сверху порванную на части туалетную бумагу, ярко вспыхнуло, и пламя, прибавляя с каждым мгновением в размерах и жгучести, заполыхало в полную мощь, облизывая пластик на стенке поверх раковины и деревянный шкафчик для туалетных принадлежностей.
Убедившись, что пламя занялось в полной мере, Черкизов покинул туалет и плотно прикрыл за собою дверь. И пока пламя не стало окончательно разрушительным и не вырвалось из кабинки наружу, поглощая все вокруг, поспешил в свое в купе.
«Прости, святой отец, – сказал он про себя, минуя десятое купе, расположенное ближе всех к огню, где обитал священник. – Так нужно! Во имя дела, – объяснил он невидимому собеседнику свои действия. – А тебе Бог воздаст за твои труды и веру…»
Он прибавил шагу, и уже секунд через пятнадцать сидел на своем диване.
– Получилось? – спросил Шнягин с напряженной гримасой: он до последнего надеялся, что майор передумает устраивать пожар.
– Горит… – победно оскалился майор.
И Шнягин лишний раз убедился, какие большие у того зубы, точно у лошади. И на короткое мгновение в его памяти промелькнули картины конных скачек на ипподроме, куда он бегал в студенческие годы, он увидел мелькание копыт, холки лошадей, жмущихся к ним жокеев, лошадиные морды с круглящимися от напряжения глазами. И среди лошадиных тел, голов, цветных шапочек жокеев и прочего он представил майора с оскаленным ртом в образе лошади, яростно рвущейся вперед.
Прошло совсем немного времени, и Шнягин почувствовал запах гари, вонь горящего пластика и прочих ядовитых при горении материалов, которые грыз огонь; почувствовали удушающий запах и другие пассажиры, и сразу вагон наполнился криками, топотом ног.
Шнягин выскочил в коридор одним из первых. Черкизов как бы нехотя последовал за ним. И оба увидели огненную стену в конце вагона и задымленное пространство коридора, которое заполнялось пассажирами, покидающими свои места. Оба увидели старуху, которая крутилась вокруг оси, прижимая к груди малышку и смещаясь в направлении начала вагона, чтобы быть подальше от огня. Затем в поле их зрения попал Костян, большой, плечистый на фоне прочих, он нес на руках Юлию, проталкиваясь через других к тамбуру. В коридоре было тесно, и все жались друг к другу, мешая себе и другим. «Пусти меня! – вырывалась Юлия и била крепким кулачком Костяна в грудь. – Я сама, сама…» – «Не бойся, я тебя спасу…» – убеждал ее Костян, проламываясь вперед и наступая при этом кому-то на ноги, что вызвало новую череду воплей. Кто-то не удержался на ногах и повалился на пол. Люди закрывали рты и носы ладонями, желая спасти себя от удушающего запаха. Проводницы мелькали среди пассажиров, пытаясь им помочь. Саморядов и Звездинцев, чье купе было довольно близко от начала вагона, одними из первых вместе с сестрами пробрались в тамбур и теперь закрывали их своими телами от напора потерявших разум отдельных пассажиров; напряжение росло, тамбур был конечной точкой, уйти еще дальше от огня было невозможно – этому препятствовала наглухо запертая дверь. А огонь шумно, с треском продолжал свое разрушительное дело, исторгая жар и удушливый дым.
– Вы хотели перформанс? Вот он! – мрачно заметил Звездинцев, обращаясь к Матильде.
«Сейчас они остановят поезд и начнут пожарные работы, – подумал с воодушевлением Черкизов. – Сейчас… Ну, машинист, жми на тормоза!»
Но поезд продолжал лететь вперед, как и прежде. И судя по всему, тот, кто его вел, и не думал останавливаться…
Вдруг там, где полыхал огонь, что-то загромыхало, словно кто-то потянул грохочущую якорную цепь с морской глубины, и вслед за этим откуда-то сверху на разгулявшееся пламя обрушились потоки воды, целые тонны. Могло показаться, что поезд несется сквозь водные потоки Ниагарского водопада.
Но вид льющейся на полыхающий туалет воды не успокоил пассажиров. Они продолжали нервничать, толкаться, желая пролезть в тамбур, который, к несчастью, не мог вместить всех желающих. Костян с Юлией на руках остался за пределами тамбура, блатной стыдился выдавливать оттуда старуху с малышкой или же отца Иоанна в обгоревшей со стороны левого плеча одежде, которую затушил кто-то из пассажиров, вылив на плечо священника бутылку воды, взятую с собой.
Лишь один человек не был обеспокоен пожаром. Это был писатель. Он сидел в своем купе и продолжал писать. И когда Настя Заводь, его соседка, призвала его покинуть купе, в ответ только махнул рукой: иди сама.
Потоки воды, будто по воле Божией хлеставшие сверху, в течение нескольких минут погасили пламя, и пространство, где полыхал огонь, теперь только дымилось и шипело, точно разворошенное гнездо змей.
И что интересно, потоки эти, при другой ситуации способные затопить вагон целиком, не катились в сторону жмущихся друг к другу пассажиров с целью поглотить их, а провалились куда-то вниз, под днище вагона. И уже минут через десять, когда пассажиры стали приходить в себя, они увидели, что место, где бушевал пожар, вдруг изменилось, обрело прежний вид, будто и не было всего того, что оставил после себя огонь. И дверь туалета, и стены в коридоре, и купе священника – все было в новом, чистом виде и сияло, как после ремонта.
Вздох облегчения пронесся среди пассажиров. Особенно радовало то, что бесследно ушел удушающий запах, от которого страдали все поголовно. Включая писателя, который в какой-то момент вынужден был оторваться от своего занятия и долго кашлял, закрывая лицо несвежим носовым платком.
И только майор Черкизов заскрипел зубами от ярости,
