Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

машина. Видел: муха потирает лапки. Видел: круглые глаза карася. Видел: реку. Видел: последнее.

Закрыл глаза.

Глава 22

1992, разные годы

Катя

«Будь кем хочешь, Катька», – сказал папа. И Катя стала жуком.

Катя стала жуком на следующий день, как папа появился. Ей только-только исполнилось семь лет, и до этого папа был далеко, так ей и говорили: он далеко. Видимо, папа был далеко настолько, что добирался до Кати семь лет. Земля большая. Примерно так Катя представляла: когда она родилась, папа сел в самолет и случайно улетел не в ту сторону. Например, пилот перепутал направление, так бывает у некоторых летчиков, которые держат карту вверх ногами.

Папа принес Кате коробку жвачек «Лав из», посидел с ней на кухне в облаке одеколона и исчез уже навсегда. Папе очень везло на безалаберных пилотов.

Пока она не была жуком, Кате было тяжело. Ей приходилось жить девочкой, а жить девочкой ей не нравилось. Девочки хорошо себя ведут, кладут руки на колени, когда сидят, не пачкают юбок, не кричат, даже когда вокруг кричат другие, даже когда кричит бабушка на маму, мама на бабушку, когда пьяный дядя падает с грохотом в коридоре и хрипло произносит, растягивая гласные: «Та-а-ак получи-и-и-илось». Девочки не кричат вместе с домочадцами, а забираются на свою кровать за шифоньером и подтягивают коленки к подбородку.

Пока папа не пришел, Катя могла быть только девочкой. Но теперь она знала, что может уменьшиться до любого размера. Жуки имеют идеальный размер.

Жучья жизнь казалась Кате лучшей на свете. Жук летал на свежем воздухе, ползал по ветке, корябал острой лапой кору. Жук летел куда угодно, ел сочные листья и боялся только одного – что упадет на спину и не сможет перевернуться. Но на этот случай у жуков была Катя. Она всегда переворачивала жуков, когда находила их на улице.

Подумав, Катя поняла, что ее маленькой жизни хватит даже на двух жуков. Тот, что летал, был цвета финиковой косточки, прятал прозрачные крылышки под коричневыми крышечками, шевелил роскошными усами и звался майским. Кое-что Катя узнала про майского из бабушкиной брошюры «Растениевод». С возмущением она захлопнула журнал, когда после детального описания «Жук майский обитает на территории Европы и Азии, имеет надкрылья, крылья и дыхальца» прочитала: «Как избавиться, препараты, народные средства». Составители заботились о растениях и не тревожились о жуках. Катя втайне отнесла брошюру на помойку, предварительно с удовольствием изрезав страницы ножницами.

Второй – жук-древоточец – был совсем другой породы и характера. Маленький черный шестилапый книгочей, сидящий в дальней стенке шкафа, видящий сны длиною в зиму, греющий старую спину о древнее тепло дерева.

Катя была первый жук и тогда летала, видела город, деревья, гладкое холодное водохранилище, серые крыши пятиэтажек и ларьков, антенны, купола церквей, рваную зелень скверов. Катя была второй жук и сидела, притаившись, в дереве шкафа и вслушивалась в мирную жизнь соседей за стеной, в блаженный шум жизни, наблюдаемой со стороны.

Теперь Кате пятнадцать, и она стоит перед незнакомой дверью с почти незнакомой девочкой, из носа у нее течет кровь, и капли падают на пол, выложенный причудливой плиткой: 1951. Катя все еще жук, сегодня тот, что летает, но, конечно, она не делится этим ни с кем.

Арина ловит Катин взгляд и говорит:

– Тут один генерал жил когда-то. Недолго. Его в пятьдесят третьем расстреляли. За неделю до смерти Сталина, представляешь.

Арина нажимает пальцем круглую, похожую на ягоду черной смородины кнопку, звонок поет. Почему-то именно этот момент, как Арина жмет на черную смородину, отложится в Катиной памяти навсегда, а остальное с каждым годом будет терять нежные детали, пока не сотрется в серый туман. Дверь открылась, на пороге в зеленом облаке струящегося халата возникла тонкая женщина. В глубине квартиры грохнуло рамой окно, был апрель, весь дом хлопал окнами, как слон ушами, снова звякнуло стекло: простучал колесами трамвай. Женщина расплескала руки, потянула Катю в ванную, даже не дав разуться, помогла умыться, выслушала про капли, побежала на кухню, принесла капли, дала мягкое белое полотенце. Катя удивилась, как ей не жалко такого белого для ее окровавленного носа.

Воркуя, мама Арины повела их пить чай. Принесла чайник, голубую розетку с вареньем, металлическую круглую коробку, в которой лежало перекрытое тонкой бумагой печенье. Катя видела это печенье в магазине, оно стоило дорого, и бабушка часто говорила, что коробка эта очень сгодилась бы в хозяйстве. Катя мечтала и о печенье, и о коробке, и как-то ей даже приснился сон, как эти металлические коробки катились, прыгали по ступенькам.

Они пили чай не на кухне, а в большой комнате, заставленной высокими, до потолка, книжными шкафами. Катя никогда не видела столько книг в доме. Аринина мама положила на Катино блюдце еще печенья, солнечный заяц пробежался по надписи «Стендаль» на корешке книги. Она невольно подумала, что древоточцы любят такие дома за обилие старой мебели и пахнущих временем книг.

Они выпили по второй чашке чая, когда мама сказала:

– Ладно, девочки, покину вас, отдыхайте.

Арина встала, подошла к книжному шкафу и начала искать. Потом вытащила книгу, сдула с нее пыль и сказала:

– Вот! Нашла.

Дух захватило. Второй жук в блаженстве растянулся в древесной келье. Первый жук прозвенел за окном.

* * *

Когда Арину отправили за хлебом, а Катя пошла домой, Арина сказала:

– Слушай, я понимаю, Ирка, конечно, совсем дикая. Но я ее с детства знаю, у нас мамы дружат. Ну точнее, дружили. У нее жизнь жесть. Старшего брата посадили за наркотики, другой брат уже подсел на них и вещи из дома таскает. Батя пьет. Ирка в детстве знаешь какая добрая была? Всех защищала в саду, в дочки-матери когда играла, всем мамой была. Потом все это… Не знаю, как это работает. Нет, я ее не оправдываю. На хрена такая жестокость. Семеро на одного. На одну…

Катя неопределенно пожала плечами, от точного пересчета обидчиц ей снова стало тревожно.

– Она к тебе этого приревновала… Ну такой, ходит у вас в олимпийке и красной спортивной кепке.

– Егоров?

– Вот, точно. Она сказала, что он к тебе подкатывал.

– Что за ерунда, он просто со мной поговорил пять минут. Чушь какую-то от нечего делать нес.

– У Ирки совсем крыша едет иногда. Не парься, они тебя больше не тронут.

– А что ты ей сказала?

– Да не важно. Забей. А, номер-то мой запиши. Как Пелевина и Павича дочитаешь, звони – обсудим. Мне их вообще не с кем обсудить.

– Хорошо.

– Улет. Ну пока.