Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

уже и поправился я по-всякому, и отправили домой. Вернулся я в квартиру – пахнет. Серой, пером птичьим и пометом. Захожу в комнату, а там на диване сидит и на меня смотрит. Не моргает. Глазюки желтые, зрачки-точки. Так Антоша у меня появился. Не дано всем видеть Антошу, как не дано видеть ни алконостов, ни аспидов, ни вултанок, а мне дано и послано мне это к тому, что я загубил всех тварей. Но тебе я, девица, поясню, что Антоша – черный ворон с собачьими лапами. Не стал я ни удивляться, ни прогонять его. Понял сразу, что Антоша со мной останется и что Георгий Петрович, врач мой, не долечил меня и не всех зверей спровадить смог. Пожалел я только Георгия Петровича, который светился прямо, когда выписывали меня, такой я выходил посвежевший, и все тесты так хорошо заполнил, и на вопросы ответил как надо. Пожалел я в душе Георгия Петровича и спасибо сказал, что Антошу он мне оставил, чтобы был не один я, ведь Агния ко мне не вернется, не вернется, не вернется.

А зверинцы все забрали у меня, да и слава богу, не пошел бы в зверинцы я больше, а Елисеич добрый пособие назначил – каждую неделю мне деньги привозят и еды мешок. А большего мне и не надо. Да забрал я с собой животин непригодных из моих зоопарков бывших – их Елисеич убрать куда-то хотел, потому что кто кусался из них, кто ругательствами плевался.

Баю-баю-баюшки,

Жил мужик на краюшке.

Баю-баю-баюшки,

Жил мужик на краюшке.

Стал Антоша на кресле у меня в углу спать да везде со мной летать. И дней через десять к собаке отвел. Вот это было как.

Почувствовал к ночи я томление страшное. Будто расцарапывает кто-то тонким ноготком мне грудь изнутри и ноготок этот тонкий, прозрачный сам меня скребет и сам от этого гнется, а я чувствую и больное от царапанья, и больное этого ноготка, который все гнется, гнется, гнется.

Сбросил я одеяло, рукой махнул, кружка на пол полетела, красные ядрышки на ней так и посыпались, как вишня. Натянул я пальто свое, туфли быстро начистил и выскочил за дверь. Антоша впереди летит, путь показывает. Зашагал быстро-быстро в сторону реки Фонтанки, Антоша летит, крыльями машет, старается. Я спешу, слышу: то ли воет там впереди что-то, то ли скулит.

Блестит Фонтанка, переворачивает волны черным, льется-бьется, да только камень ее держит ладонями глыбяными, не пускает. Белым мелькают льдинки, островки маленькие, несутся, сталкиваются. Остановился, дышу, отдышаться не могу. Антоша на ограду приземлился. Через Фонтанку на стене буквы рыжим светятся, написано: «Продукты». И бегут буквы рядом, переливаются разноцветно. Написано: «Круглосуточно». А дальше: «Покупай колбасу со скидкой». Понял я все и в магазин направился.

Вышел я из магазина, колбасы куриной целый батон купил. Понял, что зовет нас та собака черная утренняя, которая со мной выла перед тем, как меня забрали люди белые. Выла она от голода, а я колбасы ей купил и нес теперь. Остановился. Прислушался. Опять слышу я скулеж, да не пойму где, но тут ветер подул слабый-слабый, Антоша вперед полетел и направил меня. Понял я наконец, куда колбасу нести нужно. Пошел быстро вдоль домов высоких каменных, в некоторых домах все спят тихо-тихо и в окнах не светится ничего, а у некоторых двери нараспашку, людей видимо-невидимо, гремит из здания громко и музыка стучит-звенит, люди хохочут, в руках стаканы да бутылки держат и тянут из трубочек белых что-то. Я все мимо иду, Антоша рядом – то летит, то на плечо мне присаживается. Скулеж все громче слышу.

Сейчас, девица, пришло время огласить.

– Мне жалко, что я не зверь!

– Мне жалко, что я не зверь!

– Мне жалко, что я не зверь!

А потом, девица, Антоша мне путь показал, и в одном проулке каменном встретил я ту собаку, накормил я ее, напоил. А больше никогда я ее и не видел. Это потом я понял, что не кормить мне ее надо было, а наоборот, наоборот.

Сам я потом на дачу свою переехал жить, тихо у меня там, хорошо. Но приезжаю я в город каменный все равно, потому что мне теперь надо у Владимирской церкви события оглашать и бесов разгонять. Другого мне теперь нельзя делать. На машине мне тоже ездить нельзя, но я езжу все равно, аккуратно езжу, никто меня не останавливает и не штрафует, хороший я водитель, аккуратно езжу.

Езжу я еще сюда потому, что надеюсь еще раз собачку встретить, и тогда уже, тогда… Надо встретить, надо.

А про Таисию Михайловну узнал я потом, что одна из зверушек экзотических покусала ее, да больна та зверушка была не только вирусом, но и бешенством обыкновенным. И померла Таисия Михайловна, не смогла сама себя спасти, испустила дух в страшных мучениях.

Вот так, девица.

Мир поник, а мы затихли.

Ты, девица, иди, а мне огласить надо важное. Иди, иди.

– Соловьи, куропатки, скворцы, совы, соколы, перепела, аисты, галки, грачи, жаворонки, зарянки, стрижи, снегири, синицы, лебеди, коршуны, воробьи, горлицы, сойки, трясогузки, тетеревы, канарейки, сороки, свиристели, цапли, чибисы, щеглы, чижи, иволги, удоды, дрозды, крапивники, голуби, филины, чайки, кукушки, коростели, беркуты, журавли, выпи, глухари, дятлы, вороны.

Иди, девица, иди.

Глава 20

2000

Катя

Правило было такое: прийти за школу и каждая должна была ударить. Та, что накосячила, стоит в центре. Остальные – вокруг. От каждой – удар.

Когда Катя училась в школе, она делила места и людей температурно. Градаций было не много: теплый, прохладный, холодный и горячий. Горячих мест и людей она еще не встречала, но предполагала, что когда-нибудь их увидит или почувствует.

Школа не была ни хорошим, ни плохим. Школа была холодным. С присущими холодному чертами: сквозняки, гулкие широкие коридоры, учителя, которые редко улыбались, ученики, которые улыбались еще реже, стены, выкрашенные бледно-голубым – типично холодный, замораживающий цвет, – все вокруг стынет, боится пошевелиться, покрывается инеем. По коридору, выстеленному гладким линолеумом, бегали на перемене дети и играли в игры с тревожными названиями «поддавки», «стеночки», «вышибалы», «цепи кованые». Катя не играла, она отсиживалась в перемену в классе или в раздевалке за вешалками с одеждой, читая очередную книгу. Катя не была ни изгоем, ни жертвой, ее просто словно не было. И ее это устраивало. Школу Катя терпела как то, что через какое-то время обязательно закончится.

Когда Катя выходила из школы, ее, будто по-дружески, обняла Порядина, положив