Собака Вера - Евгения Николаевна Чернышова

* * *

За много лет до этого, примерно в те же Катины семь, к ее маме пришла в гости подруга. Они закрылись на кухне, принялись мыть фрукты, разливать напиток. Сквозь тонкую дверь с матовым стеклом Катя услышала, как мама сказала:

– Ну, это же случайность была. Теперь я хочу заново, чтобы все по-настоящему.

Катя сначала не поняла. Зашуршала бумага, характерно тумкнуло – развернули, а потом разломали на кусочки зеленую шоколадку «Альпен гольд» с дробленым орешком.

Интересно, что было случайностью?

Мамин голос потонул в шелесте, а потом всплыл:

– Теперь хочу, чтобы было все как у людей. И все заново. С чистого листа.

– Ну совсем-то с чистого листа не получится, – сказала подруга.

Мама помолчала.

– А я хочу, чтобы получилось.

Катя догадалась, что случайность – это она.

Догадка быстро нашла подтверждение: через пару недель мама переехала жить настоящую жизнь в другое место. Катю с собой она не взяла, как всякое случайное и неважное. Точнее, по словам мамы, это было временно, и Катю она заберет. Позже.

Что это вообще такое – чистый лист? Катя подолгу сидела перед раскрытым альбомом, где ей надо было рисовать карандашами и красками, и пыталась понять. Разглядывала белое. Мечтала о белом фломастере, белой краске, белом карандаше. Но ее простые наборы для рисования не предусматривали такого цвета. Черный был, а белого не было. Все необычное, в том числе белый карандаш и белый маркер, появилось годами позже. Поэтому Катя терпеливо всматривалась в белое и представляла, что это лес, засыпанный снегом, засыпанный снегом мир. Она ставила одну маленькую черную точку, представляла, что это нос зайца, тоже побелевшего к зиме, и больше ничего к рисунку добавить не могла.

Белый лист, снежный пейзаж, Катя-случайность, нерадивые летчики, исчезающие родители. Она искала во всем этом какую-то спасительную взаимосвязь, пыталась нащупать ниточку-подсказку, но не находила и не нащупывала. Взрослые вели себя странно и неустойчиво, а ведь еще были Катины дяди, жившие с ними в одной квартире.

Один был дотошным и вдумчивым корректором местного издательства, интеллигентным и начитанным. Он научил Катю читать, покупал ей лучшие детские книги, сделал чтение ее спасением от серой, грубой жизни на долгие годы. Второй приходил пьяным, засыпал, не сумев открыть дверь, в несуразной позе, стоя на коленях и уткнувшись лбом во входную дверь, отчего несколько раз Катя с бабушкой не могли попасть домой. На шум сбегались соседи и под причитания бабушки помогали оттащить, а потом и затащить в дом дядю, который в пьяном виде становился каменно-тяжелым. Один дядя водил Катю в зоопарк и в кукольный театр, а однажды даже показал, как устроено закулисье – у дяди был приятель в театре, который сделал для них экскурсию. Ей запомнились большие грустные головы кукол и отражение сияющих светильников в их блестящих глазах. Второй до глубокой ночи сидел на кухне, наливал рюмку за рюмкой, проливал, снова наливал, курил сигарету за сигаретой, не сбивая пепла, и из пепла получался длинный серый столбик, который рушился совершено неожиданно, обсыпал дядин пиджак, Кате казалось, как снегом. Один дядя вместе с Катей слушал пластинки, и они громко пели «Донт стоп ми нау» и «Ю донт нид ноу эдьюкейшн». Другой ругался с бабушкой, размахивал длинными руками и перерывал в поисках запрятанной бабушкой бутылки постельное белье, сложенное в шкафу, выдвигал ящики неустойчивого комода, и комод падал, дядя продолжал поиски и искал даже в Катиной коробке с игрушками.

На похоронах, после того как непутевый дядя замерз насмерть, уснув зимой на остановке, Катя на секунду успела заглянуть в его худое лицо. Дядя показался ей спокойным и почти радостным, будто наконец получившим долгожданную возможность крепко поспать. В то же мгновение Катя поняла, что она больше никогда не увидит не только непутевого дядю, но и того, который пел с ней песню «Донт стоп ми нау», потому что оба дяди – это один человек.

Вначале Катя все время ждала маму, мама приезжала и говорила, что сейчас забирать ее не время, неудобно, но скоро – да. Через полгодика, через годик, через полгодика, через годик. Катя росла, Катя читала, папа больше не прилетел, Катя росла, Катя читала, мама приносила дорогие подарки, дядя умер, Катя читала, Катя росла, мама приезжала все реже, Катя читала, Катя ждала, у мамы родились сыновья-близнецы, Катя читала, Катя читала, Катя читала, Катя читала, мама приезжала редко, мама приехала, мама сказала, ну теперь-то уже как ты бабушку бросишь, и Катя кивнула, соглашаясь, и снова ушла за шифоньер читать.

Бабушка не любила Катино чтение, потому что неожиданным образом ей казалось, что любимого сына, Катиного дядю, погубило не пьянство, а его страсть к буковкам, словам и книгам. Бабушка считала, что и профессия дяди была роковой, обманом заманившей его в нервную, темную, нездоровую жизнь, что работа его эта, с бесконечным прозябанием над рукописями, словами, буквами, чиркает карандашик, стучат клавиши, что именно работа эта заморила бедного дядю, а не тяжелая алкогольная наследственность и характер, не сочетавшийся с новой, грубой, циничной и наглой реальностью. К тому же дочь, книг не читавшая, хоть и прогадавшая с первым мужем, обрела жизнь совершенно нормальную и семью образцово-показательную: новый любящий пузатенький муж с «мерседесом», проказники-сыновья, отдых в загадочных для бабушки Анталии, Кемере, Хургаде.

А потом у Кати появились Арина и ее дом. И Катя отпустила маму. Она больше не сердилась на нее, просто приняла то, что иногда ты оказываешься случайностью для родной матери, но важным человеком для людей, не связанных с тобой никаким родством. В квартире с бесконечными рядами книжных полок, в которой когда-то жил неудачливый генерал, любивший оперу «Аида», запах выстиранных рубашек и смотреть, как жена перебирает пальцем завиток в своей прическе, в этой квартире Катя стала самой собой и оттаяла. Много лет позже Ваня сказал ей, что считает, что люди находят друг друга совершенно случайно. И привел какой-то тиховодный пример с кораллами и водорослями, ей запомнился образ: коралл в объятиях гладкой ламинарии. Катя видела этот бесконечный хаос, как глубокий, бесконечно темный океан, видела случайность любой встречи, и ей почти до слез было жалко несчастную Данилову в ее водолазке-лапше, с ее тонкими сигаретами и дымом, отпускаемым узким ртом в небо, с ее пропащими братьями и безнадежной судьбой: конечно же, ничем хорошим ее жизнь не закончилась, до Кати позже доходили слухи, в которых карабкались и бились бандиты-мужья, условный срок, обворованный магазин с магнитолами и три неизвестно зачем появившиеся дочери. Катя жалела Данилову и цепенела перед силой случайности,