Комо - Срджан Валяревич
Они долго стояли и смотрели.
Время от времени кто-нибудь из них показывал куда-то рукой. На что-то, что он узнал. Но никто не проронил ни слова.
А потом Альдина мама Джанна достала из своей сумки огромное белое покрывало и постелила его на траве. Достала красивые бокалы, бутылку красного вина, села и налила себе из своей бутылки. Сделала глоточек, смотря вдаль в сторону озера.
После нее и остальные сделали то же самое: сели на ее белое покрывало, каждый в свой бокал налил свое вино. Потом Аугусто позвал меня и протянул мне бутылку.
– Это тебе. Это вино, которое ты любишь – мне Грегорио подсказал, я специально у него спрашивал, – сказал Аугусто и дал мне бокал.
Я тоже сел на покрывало, открыл свою бутылку, налил себе вино и закурил. Они тоже закурили, все четыре человека.
Было так хорошо сидеть с ними. Мы просто молчали, целых полчаса. Потом Луиджи вдруг закричал на Аугусто, увидев что-то внизу. Альда и ее мама никак на это не реагировали. Я спросил Альду, что случилось. Оказалось, Аугусто забыл выключить неоновую вывеску над их баром.
Им нужно было время, чтобы прийти в себя.
Потом Джанна, Аугусто и Луиджи разговорились. Они были примерно одного возраста, и им на покрывале не сиделось – пошли бродить по вершине холма и болтать. А мы с Альдой сидели и пили вино.
– У нас нет тетради, ты ее забыла, – сказал я.
– Да, забыла.
– А она нам и не нужна. И так неплохо, нам не надо много говорить.
– Да, нам нет смысла говорить, ты ж не богатый мужчина, – засмеялась она.
– А, точно, да и ты не та богатая женщина, которую я ищу.
– В любом случае это просто чудесно. Спасибо тебе. Правда.
– Не за что. Я очень рад за вас.
Мы пили вино. Каждый свое. Ее мама, Аугусто и Луиджи смотрели на крыши Белладжо, показывали на что-то руками и комментировали, потом пошли гулять и свернули к развалинам крепости. Тогда мы с Альдой поцеловались. Губы и язык у нее были сухие, с ароматом ее вина; волосы были чудесные, густые, я запустил в них обе руки, наполнил ладони ее волосами. Она крепко обняла меня, положив ладонь мне на шею. Ее мама, конечно, этого не видела.
Потом послышался голос Аугусто, он опять кричал на Луиджи. Мы перестали целоваться. Вскоре троица показалась за поворотом и вернулась к нам на покрывало. В глазах у Луиджи стояли слезы. Джанна нежно похлопывала его по спине, смеясь. А Аугусто на него ругался. Альда о чем-то говорила с мамой, а Луиджи плакал и вытирал слезы платком. Аугусто приналег на вино.
– Почему он плачет? – спросил я.
– Разволновался. Он очень впечатлительный, – ответил мне Аугусто.
– Ну чего ты на него кричишь-то, пусть плачет, какая разница? – сказал я.
– Я ему говорил: не пей ты вино, когда пойдем наверх! Я ведь знаю, что он всегда плачет после вина, если его что-то взволнует.
– Получается, вы не во всём похожи, – заключил я.
– Ну да, тут мы разные: я не плачу после вина и не волнуюсь так, как он, еще он видит получше меня. Может, есть еще пара мелких различий, – сказал Аугусто и снял свои очки, чтобы протереть линзы.
– А так вы одинаковые, если со стороны посмотришь, – сказал я.
– Ага, только ты никому эту тайну не открывай, а то все узнают, – сказал он, и мы засмеялись.
Альда и ее мама обнимали Луиджи, который пил вино. Аугусто вручил мне фотоаппарат, попросил сфотографировать их и снова закричал по-итальянски на Луиджи; тот наконец отставил бокал в сторону, вытер слезы и привел себя в порядок. Братья обнялись. Я щелкнул их вдвоем. Потом Альда обняла маму, и я щелкнул их. Потом обнялись все вчетвером, потом каждый с каждым, потом Альда со мной. Потом я с каждым. Потом Аугусто поставил фотоаппарат на какую-то стену, настроил его, чтобы он сам сделал снимок по таймеру, прибежал к нам, и мы обнялись, теперь все вместе. Альда стояла рядом со мной, и в тот миг я внезапно осознал, что мы, наверное, никогда больше не поцелуемся; она мне улыбнулась – она тоже это знала; фотоаппарат щелкнул, Аугусто поцеловал своего брата Луиджи в лоб и хлопнул его по затылку, меня поцеловала Альдина мама, а потом вдруг, несмотря ни на что, меня поцеловала Альда – прямо перед мамой; все были немного нетрезвы, больше от возбуждения, чем от вина, но было очень и очень здорово. И мы остались там, на вершине холма, до самого вечера, пока у всех не закончилось вино.
Я проводил их до ворот. Они благодарили меня, но мне ни капельки не было от этого неловко, они были веселые-веселые и смеялись; мы с ними долго прощались, хотя скоро снова увидимся, и потом еще долго были слышны их голоса, когда они свернули вниз на одну из улочек Белладжо. Луиджи пришел в себя и опять кричал громче всех.
Я вернулся на виллу ужинать. Чувствовал себя уставшим. Зашел на аперитивы перед едой. Махатма был весь в работе: приехали новые гости, людей было много. Но я слишком устал, чтобы заводить новые знакомства, поэтому подсел к господину Сомерману, и Махатма мне принес полный стакан виски.
– Что, хорошо было сегодня? – спросил господин Сомерман.
– Да, но я немножко устал.
– Зато твои друзья точно счастливы.
– Надеюсь, что счастливы.
– Наверняка счастливы, поверь, для них это было важно, – сказал он.
Потом он вышел в коридор и вернулся спустя пару минут.
– Я попросил, чтобы нас посадили вместе – чтобы другие нам не мешали и чтобы ты немного отдохнул, а заодно рассказал мне, как всё прошло. Ты ведь не против?
Он пустил в ход свой авторитет на вилле, чем не так часто пользовался. Страшное дело – ходил он очень быстро и дела у него решались на раз-два. Никто к нашему столу не подходил, кроме Махатмы. Я ему рассказал всё, во всех деталях, насколько мне позволял мой английский. Хотя мне пришлось непросто, думаю, я правда рассказал ему всё-всё.
Да, и как Луиджи заплакал от волнения.
И про Альду, конечно. Про наш поцелуй. Всё. Всё без утайки. Деде Бобу было радостно об этом послушать, а я был рад, что мне есть кому это рассказать.
