Кайрос - Дженни Эрпенбек

черные сумки, которые она принесла с собой. Она уже успела сама уложить в них три времени года: зиму, весну и лето. Теперь он запихивает туда ко всему прочему толстый альбом репродукций Грюневальда, лампу для письменного стола и картины, которые она сняла со стен, а еще три пары своих ботинок и заварочный чайник, который она ему подарила. От целой жизни распухают сейчас две огромные черные сумки, неужели они и дальше будут раздуваться? Неужели они сами живые? Неизвестно, как она донесет их до дома. У тебя плохое настроение, спрашивает он. Плохое настроение? Он что, и любовь тоже уложил в сумки? И поэтому они такие тяжелые на вид? Сама себе она кажется травинкой, когда поднимает одну правой рукой, а другую – левой, и, пошатываясь, выходит первой, поворачиваясь на пороге боком, чтобы пройти в узенькую дверь новостройки, он берет свой чемодан и сумку через плечо, закрывает за собой дверь и запирает на ключ. Внизу, на автобусной остановке, она не выдерживает, и по щекам у нее снова бегут слезы. Он видит это, недовольно качает головой и уходит, оставив ее без единого слова прощания.

На следующий день, вновь въехав без помех в супружескую квартиру, он стоит у нее под окном и насвистывает первые такты «Маленькой ночной серенады», мелодии, служащей им условным знаком.

I/22

Сплошь осколки, осколки конца, осколки начала. Две черные сумки, до отказа набитые жизнью последней половины года, Катарина может оставить неразобранными, а спустя несколько дней сразу же перенести в новую квартиру: с окнами во двор, в старом здании, однокомнатную. Она только что побывала в издательстве, теперь ее обучение подошло к концу, она квалифицированный рабочий, успешно завершила курс «Книгопечатание и полиграфическое оформление книги» и теперь пишет заявление об уходе:

«Прошу по обоюдному согласию расторгнуть мой трудовой договор с Государственным Берлинским издательством с 07.07.1987, после того, как получу с 1 июля административный отпуск для организации переезда и воспользуюсь частичным отпуском с 02 по 06.07.1987. В указанный период и далее буду любить штатного свободного сотрудника Государственного радио и писателя Ханса В.».

Последнее предложение она пишет только Хансу. Однако герр Штерц ожидаемо был недоволен.

Коллега увольняется по собственному желанию, поскольку намерена избрать другой вид профессиональной деятельности. Мы сожалеем о ее уходе, однако желаем ей всяческих успехов на новом поприще.

Начало и конец. Вот и завершился целый год с Хансом. Одиннадцатого июля они вновь встретились под мостом городской железной дороги, чтобы отпраздновать юбилей. Там Ханс сфотографировал ее, на снимке она с подаренной им розой в руке стоит на том самом месте, где они впервые встретились. А она между тем стала на год старше, ей исполнилось двадцать, уже не тинейджер. Венгерский культурный центр, кафе «Тутти», недолгое расставание, потом поворот друг к другу. Уже хорошо знакомая хореография их первых сделанных вместе шагов. А потом в ее новую квартиру, еще пахнущую свежей краской. Что будет через год? Начало и конец. То, что будет, должно отражать то, что было, но упорно не хочет и ни на одном отрезке времени не показывает своего облика. Или все-таки показывает? Например, когда Ханс ночью, на второй день рождественских каникул, быстро сбежал к ней вниз и, стоя на морозе в расстегнутой рубашке, договорился встретиться с ней одиннадцатого июля наступающего года. А она вручила ему «купон на сто лет любви». Ведь год его рождения в сумме с годом ее рождения составляли как раз сто. Катарина в меховой шубке, и он в расстегнутой рубашке. Они украдкой простояли две с половиной минуты у двери его дома, вместе пытаясь уловить сетью будущее. Пока он не услышал и не спустился к ней, она до изнеможения насвистывала «Маленькую ночную серенаду».

К черновому наброску новой книги он приступил вечером того же мартовского дня, когда Катарине пришло письмо с одобрением практики. Выходит, несмотря на разлуку, они проведут этот год, и даже не целый год, вместе. Она узнает его по-настоящему. А он сможет увидеть себя словно бы со стороны, ее глазами. Она должна понять жгучее любопытство, которое он испытывает к новому мышлению, стремящемуся стереть, как надпись с доски, больной, старый мир, должна понять его страсть к тому, что, даже оступаясь, обнаруживает больше величия, чем все, что когда-либо создавало человечество. Она с самого рождения плавала в не столь глубоких водах. Силы, необходимой, чтобы отринуть старое, отжившее, она пока лишена, но это не порок, это всего лишь недостаток, который он, может быть, сумеет чем-то уравновесить. Ведь что иначе делать с будущим таким детям нового времени, не распознающим более ту основу, на которой это будущее зиждется? На что ты надеешься, спросила она у него в начале их временного совместного обитания, имея в виду его и ее личную жизнь. На что ты надеешься, мог бы спросить и он у нее, имея в виду совсем другое. Можно ли передать надежду по наследству? Надежду, заслуживающую имени? Надежду, достаточно возвышенную, чтобы превосходить мелкие желания одной отдельно взятой личности? Три года тому назад Хонеккер за миллиардные кредиты, призванные обеспечить социалистическому государству благосклонность его граждан, отдал это же социалистическое государство на милость Запада. Мещанин этот Хонеккер, обыватель. Катарина – одна из тех, кто от синего галстука до учебно-производственного комбината и уроков русского вплоть до поездок на картошку в Вердер прошли все этапы, что приготовило для них социалистическое государство, чтобы превратить их в граждан будущего. И все же расстояние, отделяющее ее от этого государства, огромно. Это именно расстояние, а не противостояние, что-то вроде равнодушия, политическая усталость, жутковатым образом контрастирующая с ее юностью. Словно она даже не понимает, чего стоит искать. И напротив, он до конца войны был пламенным маленьким нацистом. В его случае манипуляция для достижения чудовищной цели удалась куда лучше. Но почему? И всегда ли это только манипуляция, а не способность что-то понять самостоятельно?

В комнате, которая до недавнего времени оставалась ее детской, мама теперь хочет устроить себе кабинет. Мама с Ральфом стоят на улице и машут вслед удаляющемуся фургону, перевозящему ее и ее вещи. Но, едва войдя в новую квартиру, Катарина опять задвигает в угол сумки, которые поедут с ней во Франкфурт. Полураспакованные коробки, нераспакованные коробки. На конец июля, когда Ханс с женой и сыном будет отдыхать на Балтийском море, придется ее первый рабочий день в театре Франкфурта-на-Одере. Только что собиралась изучать прикладную и промышленную графику в Галле, а теперь претендует на место декоратора и костюмера в Берлине и для этого сама организовала себе практику. Ханс давал ей почитать Брехта,