Кайрос - Дженни Эрпенбек

«Пунтилу», «Мамашу Кураж», «Доброго человека из Сычуани», а еще показывал эскизы Неера. И Карла фон Аппена. И Фельзенштейна. Разве заниматься театром не интереснее, чем всю жизнь проектировать рюмочки для яиц и тачки? И разве Берлин не ближе Галле? Кем она будет в новой квартире? И кем во Франкфурте-на-Одере? И точно ли она при всем этом остается одной и той же или она распадается на бесконечно много разных, из которых, как фигурка в старинном погодном домике, всегда показывается только одна? Только что была той, что живет вместе с возлюбленным, и вот она уже другая, по ночам она снова одна. Незакрепленными, свободными, болтающимися концами проникает будущее в настоящее, пока само не сделается настоящим, не врастет в ту или иную человеческую плоть и внезапно не заберет ее в свои ласковые, а то и железные руки. Как получится. Что будет через год? – спросила однажды Катарина у мамы. И та ответила: Будем радоваться, что нам этого знать не дано. На что она так разозлилась? А Ральф недавно зашел к ней в комнату, как раз когда Катарина создавала колористические композиции: Это что, новый примитивизм? – спросил он и с иронической улыбкой снова удалился. Да уж, давно пора было съехать и наконец-то зажить собственной жизнью.

Прощание с Ригой. Огромный корабль. Вместе со множеством людей, которые все без исключения хотят (или вынуждены?) – уехать, он, его мать и отец поднимаются по трапу на борт. Потом они стоят у поручней и глядят вдаль, на свой город, который постепенно все уменьшается и уменьшается. Кто теперь будет жить в нашей квартире? – спрашивает он, шестилетний, и до сих пор помнит ответ матери: Это больше нас не касается. Его детская, соседская кошка и его друзья, с которыми он играл тайком, поскольку отца не устраивало, что они говорят по-русски, по-латышски или тем более на идиш. Это нас больше не касается. Потом прибытие в Готенхафен, торжественный прием, все, кто стоит на берегу, вскидывают в приветствии руки, а в большом зале приготовлено для детей угощение: молочная рисовая каша с сахаром и корицей. Потом он впервые в жизни едет на поезде, они выходят в чужом городе, у здания вокзала им навстречу попадается длинная, безмолвная череда людей с чемоданами и узлами, им еще предстоит плавание на корабле? А потом торжественная встреча? А почему у них тогда такой несчастный вид? Солдаты с автоматами помогают им идти в нужном направлении, не заблудиться. Следующая картинка запечатлевается в той части его памяти, где навеки обосновались детские воспоминания. Он приходит в новый дом, и там есть детская, а в детской – лошадка-качалка. Теперь она твоя, говорит его отец, поднимает его и сажает на лошадку. Воспоминания об отъезде и приезде, навсегда врезавшиеся в память. Ему посчастливилось оказаться на стороне победителей, и удача обретает для него образ этой детской лошадки. «Там, где пробудилось чувство строгой дисциплины и расы, наш народ вновь вернется к расовым ценностям предков и осознает, что именно так начинается процесс исцеления», пишет его отец за столом, пока маленький Ханс качается на лошадке. Маленький Ханс качается на лошадке. А когда я умру, все равно наступят дни без меня? Почему тогда все равно наступят дни без меня? На это нет ответа ни у отца, ни у матери. Темным февральским днем он вырезает ножом дату на крышке собственного маленького письменного столика, чтобы извлечь и навсегда сохранить хотя бы один день из бесконечного черного моря времени. Увидев испорченный стол, мать не наказывает Ханса, ведь это отцу, когда он придет вечером с работы домой, надлежит дать ему положенное число ударов ремнем, по рукам, по спине или по попе, в зависимости от тяжести проступка. «Большинство из вас наверняка знает, какое зрелище представляют собой сваленные в кучу сто, пятьсот или даже тысяча трупов. Мы выдержали это и, лишь на мгновения уступая человеческой слабости, остались честными и порядочными и, закаленные испытаниями, вписали новую, невиданную и неповторимую, славную страницу в нашу историю». Так, обращаясь к своим подчиненным, говорит рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в 1943 году в Позене. В 1943 году Хансу исполняется десять лет. Театр, в котором выступает Гиммлер, находится в каких-то четырех трамвайных остановках от их дома.

Быть свободной, делать что хочется, поступать как вздумается. Стиральная машина впервые с грохотом крутит в барабане белье, и белье это она стирает сама, в своих собственных четырех стенах. Кухонный шкаф, который она нашла среди крупногабаритного мусора, вместе с Ральфом и соседом достала из контейнера и затащила к себе в квартиру, она красит в светло-голубой цвет. Она широко распахивает окна и засыпает под шелест большого каштана, растущего на заднем дворе.

У дома, где она совсем недавно жила с Хансом, росла сирень. Но ее шелест до одиннадцатого этажа не долетал.

Во сне ей смутно видятся подростки, которые, когда она в шесть утра вышла из новостройки в короткой юбке и в туфлях на шпильках, приняли ее за проститутку и стали выкрикивать ей вслед мерзкие шуточки, – а ведь в этой стране нет проституток, вот уже сорок лет как нет. Сопляки, кричит им теперь Катарина из своего сна, сама удивляясь этому слову, ведь и сопляков уже сорок лет как днем с огнем не сыскать.

Первого мая они с Хансом занимались любовью, пока внизу, во дворе, жалкий духовой оркестрик, в ожидании своего выступления на демонстрации на аллее Карла Маркса, репетировал на боковой улице песни. «С „Интернационалом“ воспрянет род людской», гнусаво выдувал оркестрик, пока Катарина и Ханс в своей личной эмиграции катались по узкой кушетке и стонали, «Это есть наш последний и решительный бой», – дребезжат трубы, врываясь в сон Катарины, которая лежит теперь одна на своей латунной кровати, да и май давным-давно кончился.

Наконец, в полусне под утро по комнате прокрадывается еще та женщина, что несколько недель тому назад, когда Катарина на трамвайной остановке на прощание обняла и поцеловала Ханса, плюнула им под ноги от возмущения. Тогда Ханс посмотрел на Катарину, а Катарина – на Ханса, и вместе они – на эту женщину, как будто только они двое, одни на свете, знают какую-то важную-преважную тайну.

Запомни, что приснится тебе в первую ночь, ведь оно исполнится, сказал ей по телефону отец. Но что делать, если сны ее состояли только из фрагментов прошлого?

Когда она впервые показывала Хансу свою будущую квартиру, собственную, еще пустую и неотремонтированную, соседи, столкнувшиеся с ними в подъезде, приняли его за ее отца.

Что же, интересно, услышат и увидят стены новой квартиры?

Мать только что вытирала пыль,