Кайрос - Дженни Эрпенбек

отец только что читал лекцию в Рейхсуниверситете, только что на обед было жаркое из свинины, но тут русские взяли Лицманштадт и теперь, по слухам, ускоренными темпами двигались на Позен. До них доносились залпы русских орудий, когда он с матерью и отцом стояли на вокзале, чтобы с одним из последних поездов, уходивших каждые полчаса, бежать из города. Лошадку-качалку, которая три или четыре года стояла в конюшне в подвале, вскоре оседлает другой всадник. Это больше нас не касается.

Дом бабушки в предместье Мангейма не пострадал, но центр города почти целиком был разрушен. По квадратам на плане центра британцы тренировались в прицельном бомбометании. А потом немцы сами в марте 1945-го взорвали мосты, чтобы помешать американцам войти в город. Доконали собственный город, чтобы спасти собственный город. На сей раз торжественного приема им не оказали. Прямо напротив вокзала Ханс прочитал на стене: Мангейм стоит насмерть. А на руинах соседнего дома красовалась надпись: Осторожно! Опасность обрушения!

Кронпринценштрассе перегораживала импровизированная баррикада из развернутого поперек трамвая. В домах справа и слева уже вывесили из окон белые простыни. Воля к победе и капитуляция слились воедино. Война погасила свет, не только на улицах. В памяти Ханса после приезда в Мангейм шесть лет царила тьма, шесть лет царило молчание. Юность на ничейной земле, никто от него ничего не требовал. Никто, ни единая живая душа, как у Кафки. Ханс прогуливает школу. Вылезает из окна и целыми ночами бродит по садам. На Луне виднеются темные пятна, они образуют далекий ландшафт, который он в эти ночи учит наизусть. Взрослые заняты собой. «Мы выдержали это и, лишь на мгновения уступая человеческой слабости, остались честными и порядочными и, закаленные испытаниями, вписали новую, невиданную и неповторимую, славную страницу в нашу историю». Сосед перегоняет шнапс на собственной кухне, задернув занавески. На тысячу американских сигарет мать обменивает семейный фотоаппарат марки «Фогтлендер», иными словами, продает за бесценок. Поэтому фотография десятилетнего Ханса в униформе гитлерюгенда остается еще и в первые послевоенные годы единственным снимком, на котором он запечатлен, и приобретает словно бы сверхъестественные, гигантские размеры. Во дворе за домом инвалид войны поет песню о рыбаках с острова Капри. Отец выходит из тюрьмы и получает приглашение в Гёттингенский университет. Еще один переезд. На память об окончании школы учитель Унцен дарит Хансу исторический атлас Римской империи.

Ковролин она покупала вместе с мамой, красить квартиру ей помогала Сибилла, а собирать полки – Андре. Не дожидаясь расспросов друзей, она объявляла: у Ханса передача, Ханс должен отвезти Ингрид в аэропорт, у Ханса болит спина. Вечером она договорилась отметить с ним новоселье кофе с шампанским. К серой юбке она теперь надевает туфли на высоких каблуках, в которых похожа на суровую госпожу из эротических комиксов, привезенных прошлой осенью из Вены и недавно показанных ей Хансом. Ведь на таком наряде настоял он. Предвкушение, сказал он, еще прекраснее самой любви. Испечь пирог, приготовить салат, поджарить шницель, еще картошку, накинуть платок на стопку нераспакованных коробок и застелить постель. Хорошо бы квартира, теперь отремонтированная и чисто убранная, ему понравилась. Но потом Ханс опаздывает на целых два часа, ведь Ингрид нет дома, а Людвиг не отпускал отца. Мальчик боялся засыпать один. Боялся? Пятнадцатилетний Людвиг? Неудобные туфли на каблуках уже валяются в углу, а шницель остыл. Ханс приглашает ее в «Ратушный погребок», чтобы понадежнее помириться, а еще и потому, что после всех неприятностей ему просто необходим стаканчик корна.

А если на самом деле одно не сменяло другое, если это не волны уносили одного куда-то, а другого – прочь? Что, если все одновременно присутствовало в каждом мгновении, которое мы проживали? Мы или кто-то другой. Только по отдельным биографиям можно было определить, принимает ли пыль, из которой создана история, облик начала или облик конца. Что делал он в тот момент, когда Гиммлер произносил свою речь в Позене? Что делали в тот миг его отец, его мать? Невозможно было понять механику, если он доверял фасаду. Мыслить целостно, собирая воедино все происходящее, всегда преодолевать магию собственной точки зрения, – только так можно постичь то, что случается в действительности. Чувство – это клейстер, который, если потерять бдительность, склеит тебе глаза и мышление. Отделять чувство от себя и класть под микроскоп – вот в чем на самом деле заключалось искусство в этом проклятом двадцатом веке. После всех неприятностей.

I/23

Это же лестница в заштатном театре, а ощущается как трамплин, по собственным неуверенным шагам замечаешь, какая сила тебя подстерегает, норовя сбить с ног и сбросить вниз, а ведь Ханс не умеет плавать. Но ему в любом случае нравится, как она движется за работой: ненакрашенная, в туфлях без каблуков, собрав волосы на затылке. Она бодро показывает Хансу здание театра, уже называя его своим театром, это притом, что и полутора недель еще не прошло, прыгает как козочка и взбегает и спускается через две ступеньки. Это лестница в провинциальном театре, а ощущается как трамплин. Им навстречу идет какая-то толстуха, и от мамочки тебе тоже привет, произносит Ханс громко и отчетливо, а потом умолкает и пропускает эту женщину, похожую на секретаршу из конторы какого-нибудь предприятия. Потом, по дороге к ней в мансарду, она рассказывает всякие местные байки: реквизитором у них, например, работает один тип, от которого уже по утрам пахнет мятными карамельками; так он пытается перебить запах шнапса, выпитого на завтрак, Катарина качает головой, мол, куда там, напрасный труд, и Ханс тоже улыбается. А у костюмерши такая нежная кожа, что на висках просвечивают жилки. А разве практикантке, начинающему декоратору, не положено заниматься совсем другими вещами? Разве здесь не ставят Клейста и Верди?

И от мамочки тебе тоже привет. Катарина не забыла, каким странным и даже жутким взглядом посмотрел на нее Ханс в этот раз на Балтийском море. Целый день провела она в поезде, только чтобы сделать ему сюрприз одиннадцатого августа. Из Берлина бросилась во Франкфурт, чтобы подписать договор аренды этой мансарды, потом кинуться из Франкфурта назад в Берлин, на вокзале Остбанхоф тотчас же пересесть на поезд до Грайфсвальда, с платформы она увидела дом, где еще несколько недель тому назад жила с Хансом, на одиннадцатом этаже, она посчитала этажи сверху вниз и узнала их балкон. Потом из Грайфсвальда автобусом до Аренсхопа, и едва успела к вечеру на пляж. Ханс в плавках, с женой и сыном в придачу, импровизированная подушка из песка, жестянка с нарезанными на кусочки яблоками и морковкой. Ханс погружен в чтение,