Кайрос - Дженни Эрпенбек

своей однокомнатной конуре? Без Катарины он вообще и шага не сделает. Надежд она преисполнена за двоих, девчонка, да и как иначе, она просто увлекает его за собой. Дитя нового времени. Без всякого надлома, цельная, хранимая и оберегаемая. В каком-то смысле чистая. Если бы это было не так, он не желал бы ее столь страстно. И жаждал поступать с нею так, как поступает. «Р.», то есть «ремень», – записывает она в такие дни в календаре. «Стол + р». Даже по сокращению понятно, что она стесняется. Она стесняется, но все-таки подставляет ему попку. Знает, какая она красивая. «Человек – это звучит гордо», сказал Максим Горький. А он, Ханс, вынимает из штанов ремень и дает ей звонкий шлепок. А оставшись один, напивается в баре отеля «Беролина». «Ибо, когда ты спрашиваешь себя: если ты умрешь, во имя чего ты умрешь? И тогда представляется вдруг с поразительной ясностью абсолютно черная пустота», сказал Бухарин на суде, который приговорил его к смерти. «Нет ничего, во имя чего нужно было бы умирать, если бы захотел умереть, не раскаявшись». Бухарин, соратник Ленина, любимец партии, расстрелянный по всем правилам в 1938 году своими же собственными товарищами. Фраза Горького и последнее слово Бухарина – два полюса советской системы. Вообще-то он с радостью написал бы об этом роман, вот только на Востоке его не напечатают. А на Западе не поймут.

Она знает, что внутри стоит букет сирени на стеклянном столике у кушетки, которая днем служит ей и Хансу диванчиком, а ночью – постелью. Кушетка такая узкая, что, когда поворачивается один, приходится поворачиваться и другому. Разве, возвращая потерянный чемодан, не просят владельца перечислить, что лежит внутри, чтобы доказать, что он принадлежит именно ему? Она может сказать, какого цвета у Ханса зубная щетка, и добавить, что маленький столик, за которым они едят и пишут, можно сложить, на самом-то деле это всего лишь узкая доска на двух ножках, закрепленная под окном на шарнире. Справа от балконной двери приколот листок со стихотворением квартиросъемщика № 1 «Я сижу на корточках на полу и жадно прислушиваюсь». А вся комната благоухает этой сиренью, которую Ханс два дня тому назад тайком наломал ночью внизу перед домом и принес ей. На одном стуле лежит его светло-голубая рубашка, на другом – ее шелковый платок и серая юбка, которую она сама себе сшила.

Каждый раз, когда она, обратив к нему попку, опирается на локти, он проверяет, выдержат ли ножки, не ее, а ножки импровизированного складного столика. Все в его жизни в это время становится импровизированным. И в мгновение ока может рухнуть. Прежде всего он сам. Переходы требуют сил, иногда бóльших, чем нужно для вступления в новую жизнь. Он знает это. А Катарина еще не знает. В ней новое время – это не что-то с трудом добытое, а чистое, незамутненное состояние. Своими восторгами она делится с ним, однако о грязной почве, на которой они выросли, и об усилиях, потребовавшихся ему для того, чтобы собрать себя из развалин собственного детства и вновь сделаться человеком, она не знает, просто не может знать. Это преимущество? Или то, что объективно разделяет их?

Разве она не слышит сейчас даже через входную дверь, как гудит холодильник, появившийся у них с недавнего времени? Ральф одолжил им тот, что стоял у него на даче, и она, если понадобится, сможет наизусть перечислить, что́ в этом холодильнике: две бутылки пива, одна бутылка тоника «Биттер Лемон», литр молока, початая упаковка сырной нарезки, одна пачка масла, одна банка эберсвальдских сосисок. Эберсвальдские сосиски и мейсенский фарфор – это кратчайшая формула, к которой сводится все, что мир знает о ГДР, сказал Ханс, когда они позавчера открыли эту банку.

Она может перечислить наизусть все мельчайшие подробности своей жизни в доказательство того, что в крохотной квартирке проходит именно ее собственная жизнь, а не чья-то другая. Но Ханс получил от соседки квартиросъемщика № 1 только один ключ.

«страх перед полетом», записывает Ханс на картонной подставке из-под пива, оставшейся от командировочного, который только что встал с барного стула рядом с ним. На прошлой неделе он случайно выбросил в мусоропровод вместе с другими бумагами единственный машинописный текст наброска своего нового романа. Ему пришлось позвонить управдому, чтобы тот открыл подвал, где скапливается мусор с двадцати одного этажа. Там среди гнилых помидоров и окровавленных прокладок, картофельных очистков, сигаретных окурков, объеденных куриных скелетиков и кусков заплесневелого хлеба искал Ханс свою рукопись, страницу за страницей. Самое дорогое, что у него есть, среди всей этой мерзости, оставленной другими. Прогулкой в царство мертвых назвал он этот эпизод, а потом полчаса под душем ожесточенно тер себя мочалкой, прежде чем позволить Катарине заключить себя в объятия.

Командировочный, пошатываясь, удалился к себе в номер, не пора ли уйти и Хансу? Еще один, требует он, поднимая пустой бокал. Кто испытывает страх перед полетом, думает он, воображает не конкретную аварию, а лишь падение, стремительное и неудержимое падение в бездну. И уже всем своим существом заранее ощущает его. С тех пор как он глубоко внизу, под землей, в подвале, порылся в мусоре, Ханс может живо представить себе, что светит любому после такого падения. Да уж, ничего себе «светит», думает он и качает головой. Вообще-то свой спасенный набросок он мог бы назвать потом «Красота плесени». Он несколько недель так с ним мучился, а в тот день, когда обещал представить его в издательство, сам отправил прямехонько в преисподнюю. Редкостный идиотизм. Или знак судьбы? Да нет, чушь какая.

Ее жизнь. Даже если она, считаясь с чувствами Ингрид, не должна снимать трубку, оставаясь здесь одна в квартире. Например, в прошлый понедельник, когда Ханс ушел к окулисту, телефон звонил не переставая. А она сидела рядом и притворялась, что ее нет. И все-таки это ее жизнь. Может быть, она счастлива за счет Ингрид? Или просто счастлива? Всегда ли одно связано с другим, есть ли некий итог, к которому волей-неволей сводится все происходящее? Или на самом деле ничто ни с чем не связано, все само по себе? Вечером, вернувшись домой, Ханс наконец снял трубку и поговорил с Ингрид. Катарина во время их разговора вышла на балкон, однако все слышала. Со своей собственной женой он разговаривал как с посторонней. Вообще-то Катарина могла бы этому радоваться, но ей почему-то стало грустно. Неужели только это и остается после тридцати лет брака? Неужели в старости у нее тоже будет муж, который будет говорить с ней по телефону, пока его возлюбленная стоит на балконе, ожидая, когда можно будет вернуться